Юрий Коваленко, собкор «ЛГ», Париж
Наряду с новой постановкой «Евгения Онегина» главным событием нынешнего музыкального сезона во Франции стала премьера в Парижской опере современного американского композитора Филиппа Гласса «Сатьяграха».
В этой опере великий писатель впервые становится действующим лицом и вместе с Рабиндранатом Тагором и Мартином Лютером Кингом на протяжении трех с половиной часов безмолвно наблюдает за спектаклем, посвященном Махатме Ганди, который считал себя верным учеником и последователем автора «Войны и мира».
Они никогда не встречались в жизни, но сохранилась их переписка. Для Ганди Толстой являлся «русским титаном», «высочайшим нравственным авторитетом». Борца за независимость Индии вдохновлял толстовский трактат «Царство божие внутри нас». Потрясенный Ганди писал: «перед глубокой нравственностью и правдивостью этой книги потускнели все другие».
Толстовские идеи «непротивления злу насилием» оказались близки и созвучны Ганди. Его тогдашний «оппонент — колонизатор» Черчилль негодовал: «Вызывает тревогу и отвращение зрелище Ганди, этого бунтаря из мелких адвокатов, выступающего в роли полуголого факира».
Но разве можно сочинить и, тем более, поставить оперу, взяв за основу толстовский трактат – задавались вопросом музыковеды и меломаны. Текст оперы взят из «Бхагавад- гиты» — священной книги индуизма. Исполняется «Сатьяграха» на санскрите. В интернациональной команде режиссерами выступили американка Бобби Джин Смит израильтянин Ор Шрайбер.
Первый акт, в котором, по словам Филиппа Гласа, «председательствует» Лев Николаевич, проходит на «ферме Толстого» — так назвал Ганди созданную им коммуну для борьбы с дискриминацией индийцев в Трансваале. Это не опера в классическом понимании этого слова, подчеркивает композитор Артем Макаян: ее особенность — «отсутствие линейного повествования и драматургии, репетитивная, медленно развивающаяся музыка, отказ от оркестровой пышности и превалирующее значение идеи над сюжетом». Сам Филипп Гласс относит «Сатьяграху» к произведениям музыкального театра, в котором заняты и хор, и танцоры. Для него идеи спектакля, его посыл выше сюжета и прочих условностей жанра.
Когда сила в правде
Впервые «Сатьяграху» — это понятие можно примерно перевести, как «сила в правде» или «стремление к истине» — показали в 1980 году в Роттердаме, а российская премьера оперы состоялась через четверть века спустя в Екатеринбургском театре оперы и балета. «Сатьяграху», получившую пять номинаций и две «Золотые маски», привезли на смотрины в Москву.
В Париже – в отличие от Москвы – премиями оперы не награждаются. Как бы там ни было, французские зрители устроили «Сатьяграхе» восторженный прием, а здешняя критика назвала творение Гласса «прорывом», важным шагом на пути к новому типу оперного синтеза.
По всей видимости, сыграло свою роль и то, что публика устала и от бережно-нафталинного отношения к «Травиате» с «Риголетто» и к «Тоске» с «Богемой», и от авангардистских «прочтений» — так называемой «режоперы». Наконец, нельзя не отметить, что никогда раньше в оперном спектакле не трактовали философско-нравственные материи.
Для музыковедов «Сатьяграха» — гипнотическое зрелище, напоминающее проповедническую ораторию, которое приводит публику — по крайней мере, ее часть – в экстатическое состояние и обращается к бессознательному. По задумке Гласса, восприятие «Сатьяграхи» должно происходить, прежде всего, на духовном уровне, стать неким очищающим ритуалом. В какой-то мере, он достиг своей цели. « Я вышел из театра в состоянии транса», — признался в соцсетях один из меломанов, а другой утверждал, что побывал на сеансе «коллективного гипноза».
В тему
Легендарный режиссер Борис Покровский напоминал, что Лев Николаевич не любил оперу, которая соединяла музыку и драму, доказывал ее фальшь и противоестественность. Толстой считал их отдельными видами искусства, которые нельзя смешивать, но Покровский утверждал, что не обязательно соглашаться даже с величайшим из гениев. Так или иначе, весьма затруднительно представить себе Толстого, наблюдающего несколько часов на сцене за «Сатьяграхой». Даже в компании Махатмы Ганди, которого он в своем послании «братски приветствовал» и «радовался общению» с ним.
