Беседу вела Наталья Цыганова
– Елизавета Алексеевна, в Олеге Дале была какая-то загадка, он был необычным артистом и человеком, с особым взглядом на жизнь и искусство. Вы её разгадали?
– Да, загадка была. Но я её не разгадала, да и разгадать её невозможно. В нём было сочетание очень большой силы, силы воли, и ранимости невероятной, и умения с юмором ту боль, которую ему часто наносили, снять. У него было чувство юмора, хотя он мог показаться человеком мрачным. Олег жил очень трудно. Он не принимал совершенно политического режима, в котором жила страна, и не скрывал этого. Власти его тоже не любили. Из-за этого многое не получалось в жизни, он бегал из театра в театр, искал, где поменьше было давления на личность. Это было страшно для человека умного, творческого, честного (что по дневнику видно). Олег жил чудовищно трудно. И дом был единственным местом, где он находил гармонию. У нас был такой триумвират единомышленников – я, моя мама (он её называл Оля) и он. Мы существовали для того, чтобы облегчить ему безумно трудную жизнь. Я знала всегда, что он не будет старым. Я это чувствовала. Я смотрела на него, когда он спал, и просто физически ощущала, какая тонкая ниточка связывает его с жизнью, как она легко может порваться. Был такой случай. Олег любил изображать из себя старика, это игра была такая. Он шаркающей походкой шёл из кухни, кряхтел, сопел, говорил что-то старческим голосом, но я понимала, что он не доживёт до этого возраста. Олег подсознательно чувствовал приближение смерти, но он никогда не призывал и не ускорял её. Он не был нежизнеспособным, он как раз очень любил жизнь, её радости, любил вкусную еду. У него было очень хорошее чувство юмора, которое его в некоторой степени спасало, но потом его всё меньше и меньше оставалось.
– Олег Иванович был сильным человеком?
– Да, он был сильным, хотя хрупким на вид, он просто был несовместим с тем, что было вокруг. Олег сам писал в своём дневнике: «Не вписываюсь я в их систему». Он не мог под этим грузом существовать. Он был слабым по привычке выпить, но он поборол это, он зашивался каждый год, так же, как Володя Высоцкий, даже чаще, чем Володя, он с этим боролся.
– В сборнике воспоминаний об Олеге Дале вы написали, что он был очень требовательным в быту.
– Он ничего не требовал. Он любил. Он любил комфорт, хорошую одежду. Я помню, мы жили ещё в Люблино, я решила помыть полы. Олег пришёл из театра, открыл дверь, улыбнулся как-то светло и сказал: «Неужели будет чисто?» Я эту фразу запомнила на всю жизнь. Я поняла, что ему это было приятно. Олег был болен стремлением к идеалу, к совершенству. Это была болезнь. Да, он знал себе цену, внутри себя он понимал, что он незаурядный артист, но применения ему не было. Что он играл? Сказки. Он мучился от того, что для него не было ролей. Если бы он жил в другое время, он был бы оптимистом, но в то время быть оптимистом человеку думающему было почти невозможно. Потому что ему нужно было если не лгать, то молчать, когда лгут, и он не мог вызвать на дуэль человека, который совершил мерзкий поступок. Это было сплошь и рядом и в профессии, и в жизни. Его режиссёром был Козинцев. Но Козинцев, сняв «Короля Лира», умер, и Олег первым (об этом писали англичане) сыграл мальчика-шута. Шут обычно был мудрый старик.
– Пожалуй, одной из его лучших ролей был Виктор Зилов из фильма «Отпуск в сентябре» по пьесе Александра Вампилова «Утиная охота».
– Олег не был таким, как Зилов. Он был доверчивым, скорее, Иванушкой-дурачком или принцем, благородным рыцарем, а с Зиловым его объединяло только одно – что оба пили. Олег был, по сути, совсем другим. При всём том ужасе, который в дневнике отражён, он пишет: «Жду, верю в хорошее». У него был разлад с системой и образом жизни, к которому его принуждали, но с самим собой у него разлада не было. Он находил возможность доставлять радости себе и людям. Он был глубоко верующим человеком. Он читал Библию, он знал её. У него всегда лежало на тумбочке около кровати Евангелие.
