Языковая ностальгия

Беседу вела Ирина Устинова

Дисциплина и свобода.

Владимир Павлович, Вы многие годы изучаете синтаксис — «скелет» языка, его строгие правила. Но язык — это еще и стихия, живая речь, которая часто эти правила нарушает. Как в эпоху тотальной языковой вариативности, от молодежного сленга до профессиональных жаргонов, убедить людей, что грамматическая дисциплина — не ограничение, а инструмент для обретения подлинной свободы мысли и самовыражения?

Вы затронули важный вопрос – вопрос о соотношении «скелета» языка и разговорной речи. Но разве может живая речь быть «бесхребетной», существовать отдельно от «скелета»? Конечно, нет. Может быть, там совершенно другой «скелет» — по сравнению с тем, который мы изучаем? Тоже нет. Там действительно есть особенности, характерные именно для разговорной речи. Например, там можно наблюдать активность бессоюзных предложений, в том числе в случаях, где по правилам кодифицированного литературного языка должны быть союз или союзное слово. Мы бы написали, например: Мне очень понравилась статья, которую я недавно прочитал в «Литературной газете». А в разговоре могли бы опустить союзное слово «которую», да еще бы вместо «Литературной газеты» сказали бы «в Литературке». Пострадал бы от этого смысл? Очевидно, нет. Стали бы мы производить впечатление малограмотных людей? Тоже нет. Просто то, что уместно в одной ситуации, может быть неуместно в другой.

О сленге и жаргоне есть немало комментариев, не буду их повторять. Кстати, грамматическая система, «скелет», хотя и изменчив, но более устойчив по сравнению с лексикой. И я не думаю, что кого-то надо специально убеждать в соблюдении грамматической дисциплины. Не встречал я таких «злостных нарушителей». Да, грамматические ошибки бывают, их надо исправлять и объяснять. А что касается «свободы мысли и самовыражения», это отдельный вопрос. Приведу известный пример из рассказа А. П. Чехова «Жалобная книга»: «Подъезжая к сией станции и глядя на природу в окно, у меня слетела шляпа». Отступление от правила употребления деепричастных оборотов становится грамматическим инструментом, который передает малограмотную речь персонажей. А возможно это именно потому, что есть норма, есть правило. Поэтому и отступление от нормы в данном случае так значимо.

Взгляд со стороны.

Ваш уникальный опыт преподавания русского в Гвинее — это взгляд на наш язык с самого неожиданного ракурса. Что больше всего поражало ваших африканских студентов в русском языке? Можете ли Вы вспомнить какой-нибудь лингвистический или культурный «анекдот», который ярче всего иллюстрирует встречу столь разных менталитетов через призму русского слова?

Я бы не стал говорить об уникальности опыта. Это была работа, которую мы, советские преподаватели, выполняли в далекой стране. Конечно, мы хотели туда поехать, чтобы узнать, что такое Африка, не из книжек. Но наше появление не было чем-то необычным для наших африканских студентов. Мы были направлены в Политехнический институт имени Г. А. Насера, расположенный в столице Гвинее, г. Конакри. Институт был построен при содействии Советского Союза, там работали, наряду с гвинейскими преподавателями, советские специалисты, русский язык был одним из учебных предметов.

Важно, чтобы, изучая русский язык, студент-иностранец смог узнать и о нашей стране, и о ее культуре. Когда он приезжает учиться к нам, сделать это легче, кроме того, и учиться легче. Есть языковая среда, есть возможность сходить в театр, познакомиться с достопримечательностями. Когда мы приезжаем в другую страну, мы хорошо понимаем, что должны не только учить, но и выполнять, если можно так сказать, культурную миссию. Пройдет время, и студент может забыть, как спрягается тот или иной глагол, но он будет помнить, как пел «Катюшу», которую разучивал вместе с преподавателем, будет помнить, как смотрел фильм о Великой Отечественной войне. С фильмом связано воспоминание о том, как я объяснял студентам сюжет фильма и реплики героев, поскольку понять, что они говорят, иностранцам было нелегко. Речь идет о фильме «Горячий снег», снятом по роману Юрия Бондарева. Казалось, все объяснил, но выяснилось, что в комментарии нуждается само слово «снег». Дело в том, что в Гвинее снега не бывает. И там нет четырех времен года, а есть два сезона: сухой сезон и сезон дождей. И среди моих слушателей были студенты, которые никогда не видели снег. Так и само название – «Горячий снег» – обретало для них более глубокий смысл, чем просто обозначение атмосферных осадков.

Язык-посредник и язык-цитадель.

Русский язык сегодня — и язык великой литературы (ради которой его учат иностранцы), и инструмент международного общения на постсоветском пространстве, и носитель сугубо внутренних, локальных смыслов. Как Вы считаете: эти роли уживаются, не противоречат ли они друг другу? Не рискуем ли мы, упрощая язык до функции «посредника», потерять его способность быть «цитаделью» сложных смыслов?

Вы очень красиво выразились: «цитадель» сложных смыслов. Цитадель – основа, оплот, хранитель смыслов. Посредник – звучит нейтрально. Но я бы не стал в данном случае придавать этим словам оценочную окраску. Русский язык (и не только русский), действительно, выполняет различные функции, и эти функции, в том числе те, которые Вы назвали, востребованы. Я не вижу здесь противоречий. Цитадель нужна, чтобы сплотить и оформить сложный смысл. Иначе он рассыплется, превратится в бессмыслицу – для читателя, в первую очередь, потому что автор, скорее всего, знает, что он имеет в виду. Вы справедливо связали сложный смысл и язык художественной литературы. У «Анны Ахматовой: «Я на правую руку надела перчатку с левой руки». Если не знать, что это стихотворные строки, что есть контекст, формально – информация о том, что женщина перепутала перчатки. Но сложный смысл создается стихотворным текстом, где язык выполняет эстетическую функцию, а текст становится «проводником» читателя в глубь этого сложного смысла. А разве в романе или повести текст не является «проводником» между авторской позицией и читательским восприятием (разумеется, при активном участии самого читателя)?

Различные функции языка, мне кажется, не нужно ранжировать по степени их значимости и не нужно противопоставлять. Они все нужны и востребованы. Кстати, иностранцы учат русский язык не только для того, чтобы читать наших классиков, но и для того, чтобы подготовиться к поступлению в вуз, чтобы осваивать образовательную программу на русском языке, чтобы, став специалистами, читать научную литературу и повышать свою квалификацию и т.д.

Парадокс наследия.

Мы с рождения владеем языком Толстого и Достоевского, тем самым, ради которого иностранцы прилагают колоссальные усилия только для того, чтобы прочесть тех же наших классиков в оригинале. Многие ли носители языка сегодня действительно владеют им на уровне, достаточном для полноценного диалога с этими текстами? Не рискуем ли мы несколько изменить, упростить наш культурный код, если будем воспринимать наше «везение по месту рождения» как нечто само собой разумеющееся?

Я думаю, стоит уточнить, что значит полноценный диалог с текстами Толстого и Достоевского. Некоторые слова в их произведениях могут быть непонятны современному читателю. Откроем «Войну и мир». В самом начале романа говорится о вечере, который устроила Анна Павловна Шерер, фрейлина императрицы. Кто такая фрейлина? Контекст помогает понять значение слова. На этом вечере князь Ипполит перенес ридикюль княгини. Что он перенес? Догадаться можно, но как выглядит этот предмет? Открываем словарь и получаем ответ на этот вопрос. Иногда нам кажется, что все понятно, но на самом деле это не так. В «Капитанской дочке» А. С. Пушкин писал о том, что Пугачев подступал к Оренбургу и доставлял его жителям «возмутительные свои листы». Современный читатель поймет «возмутительные» как «вызывающие негодование». Но у автора это слово имеет значение, ныне утраченное: «вызывающий смуту».

Когда мы говорим о «диалоге» с текстом, необязательно обращаться к произведениям XIX века. А XX век? Когда я был студентом, мы пели под гитару «Плачет девушка в автомате» (эту песню исполнял Евгений Осин): «Плачет девушка в автомате, кутаясь в зябкое пальтецо, вся в слезах и губной помаде, перепачканное лицо». Современный студент может спросить: в каком автомате она плачет? Что это такое?

Но главное для полноценного «диалога» с текстом – это, по-моему, понимание проблематики текста и позиции его автора. Диалог с текстом – это диалог с автором, с авторской позицией. Этому можно и нужно научиться.

Синтаксис эпохи.

Ваша докторская диссертация была посвящена синтаксису имен действия. В эпоху клипового мышления и мессенджеров действие часто упрощается до статичного эмодзи или однокоренного глагола. Чувствуете ли Вы на материале современной письменной (и устной) речи (от официальных документов до постов в соцсетях) тенденцию к упрощению, либо, что тоже логично – к нарочитой, ничем не обусловленной «высокопарности»? Становимся ли мы синтаксически беднее?

Вы затронули два больших вопроса: вопрос о том, как меняется русский язык, и вопрос о том, как мы пользуемся русским языком. Каждый из этих вопросов заслуживает развернутых комментариев, в рамках нашей беседы это вряд ли уместно, поэтому постараюсь ответить кратко.

Да, русский язык меняется, но изменения в грамматическом строе, в том числе в синтаксисе, происходят медленнее, чем в лексике. Синтаксис не становится беднее, и он не становится принципиально другим по сравнению с тем, каким был в XIX веке. Благодаря этому у нас и есть возможность читать наших классиков, не встречая сопротивления со стороны каких-то непонятных грамматических конструкций. Однако с конца XX в. синтаксис, особенно в публицистике, испытывает сильное влияние разговорной речевой стихии. Активизируются разговорные конструкции. Например, конструкции с так называемым двойным подлежащим, характерные для разговорной речи, проникают в художественную литературу и в публицистику. Например: Эта ситуация – она и спровоцировала конфликт.

Я бы не стал говорить о том, что чувствую тенденцию к упрощению или, напротив, «высокопарности». Мы имеем дело с тем или иным стилем и чувствуем, уместен ли он в конкретном случае или нет. Это к вопросу об использовании ресурсов русского языка. Современные условия коммуникации расширяют диапазон возможностей. Те же самые эмодзи, дополняющие текст сообщения в мессенджере. Разве плохо, если Вам прислали улыбку? Или прислали что-то еще приятное?

Совет по культуре речи, соцсети.

Вы состояли в Совете по культуре речи при губернаторе. Тогда норму охраняли институционально. Сегодня норму во многом формируют блогеры и медийные личности. Существует ли, на Ваш взгляд, действенная и неархаичная стратегия «защиты» языка сегодня? Или процесс стоит рассматривать не с позиции «защиты», а с позиции «навигации» в этом новом хаосе?

Да, я состоял в Совете по культуре речи при Губернаторе Санкт-Петербурга. Совет активно работал, когда его возглавляла Людмила Алексеевна Вербицкая, филолог-русист, известный не только в нашей стране, но и в мире. В работе совета участвовали не только филологи, но и деятели культуры, представители средств массовой информации, руководители учебных заведений, представители Правительства Санкт-Петербурга. Должен уточнить, что Совет не принимал законы, он занимался преимущественно просветительской деятельностью, обсуждал, какие мероприятия могут быть организованы, чтобы привлечь внимание к русскому языку, повысить интерес к его изучению. Жители нашего города помнят, как в метро и на некоторых остановках общественного транспорта появились баннеры с портретом Л. А. Вербицкой и ее призывом «Давайте говорить как петербуржцы». И далее – ряд слов с указанием правильного ударения в тех словах, где допускают ошибки, или ряд слов, значение которых может быть не всем известно, в том числе заимствованных слов: копирайтер, провайдер, фрилансер и др. Совет по культуре речи занимался мониторингом качества речи средств массовой информации, рекламы и даже публичных выступлений чиновников. В 2014 году Совет отреагировал на то, что в спектаклях наших театров появилась ненормативная лексика, и принял обращение к художественным руководителям театров с призывом добровольно отказаться при постановке спектаклей от такой лексики.

Вы сказали о позиции «защиты» и позиции «навигации». Может быть, не стоит противопоставлять эти походы. Я не случайно вспомнил о Л. А. Вербицкой. Она была и исследователем, и защитником, и популяризатором русского языка.

Цена неточности.

Почему, с точки зрения синтаксиста, так опасно неумение четко и сложносочиненно/сложноподчиненно излагать мысли? К каким последствиям, кроме бытовых недопониманий, это ведет в масштабах общества? Можно ли сказать, что вязкий, бесструктурный язык — предтеча вязкого, бесструктурного мышления?

Неумение четко излагать мысли (а это касается не только синтаксиса), действительно, ведет к негативным последствиям не только в быту, но и в масштабах общества. Это хорошо понимают юристы. Язык законов должен быть единообразно понят и теми, кто эти законы применяет, и гражданами, которые должны их исполнять. В нашем университете занимаются решением этой задачи. Был даже создан научно-исследовательский институт проблем государственного языка. В результате мониторинга правовых актов, изданных в ряде субъектов Российской Федерации, был выявлен ряд факторов, которые порождают неопределенность текста, затрудняют его восприятие. Например, использование наречия «обычно» и вводного сочетания «как правило», таких выражений, как «в исключительных случаях», «по мере необходимости». Восприятию текста мешают различного рода ошибки, особенно речевые.

Вязкий, бесструктурный язык, который Вы упоминаете, конечно, также затрудняет понимание написанного (или сказанного). Является ли такой язык предтечей вязкого, бесструктурного мышления? Думаю, чаще всего так и есть. Бывают случаи (конечно, редкие), когда студент, отвечая на экзамене, говорит много и не очень понятно, а при попытке разобраться, что значат его слова, выясняется, что он просто не знает содержание экзаменационного вопроса, но не хочет в этом признаться. В таких случаях вязкий язык – это отражение того, что за словесным потоком не стоит никакого определенного смысла. Но может быть и другая ситуация. Текст курсовой работы трудно воспринимается при том, что студент изучил литературу вопроса, имеет свое мнение по рассматриваемой проблеме, но не позаботился о читателе. Тогда надо постараться взглянуть на текст «со стороны» и отредактировать его так, чтобы синтаксис помогал читателю понять автора.

Профессия в меняющемся мире.

Вы стояли во главе кафедры РКИ и были вовлечены в масштабную работу с иностранцами. Как изменился за последние десятилетия образ человека, который хочет выучить русский? Его мотивация, цели? И что этот новый ученик может неожиданно рассказать нам, носителям, о нашем же языке?

Зачем иностранцы изучают русский язык? Цели всегда были разные. Обучение русскому языку в нашем университете – часть большой работы, которую проводят наши коллеги и в России, и за рубежом. Кто изучает русский язык и где, с какой целью – эти вопросы затрагиваются в исследованиях, которые проводила и проводит Международная ассоциация преподавателей русского языка и литературы (МАПРЯЛ). Если кратко – мотивы изучения русского языка гражданами разных стран несколько различаются, но есть и общие черты. Это и желание путешествовать по России, и получить у нас высшее образование, и возможность читать научно-техническую литературу на русском языке, и возможность эффективно работать на совместных предприятиях, вести совместный бизнес. И, конечно, такая притягательная цель, как знакомство с русской культурой, возможность прочитать произведения русской классики в оригинале. В конкретных странах есть свои побудительные мотивы. Так, в Китае интерес к русскому языку, помимо прочего, обусловлен тем, что в переводе на китайский язык опубликованы произведения русской и советской литературы (Л. Н. Толстой, И. С. Тургенев, А. П. Чехов и др.). Интересно, что самый популярный писатель в Китае – Максим Горький, а самое издаваемое произведение – роман А. Н. Островского «Как закалялась сталь».

Вы спрашиваете, что нового иностранный студент может рассказать нам о нашем родном языке. Как ни странно, но может. Правда, скорее, в виде вопроса. Преподавателю русского языка как иностранного нередко труднее работать со студентами, уже неплохо владеющими русским языком, чем с начинающими. Почему? Потому что иностранец может спросить, почему так можно сказать, а так нельзя, в тех случаях, когда в учебнике по русскому языку соответствующее правило он не найдет. Ответы «Так не говорят», «Это режет слух» и т.п. его не устроят, ему важно понять, почему же нельзя так сказать. Почему, например, можно сказать «под утро», но нельзя – «под ночь», почему можно «под осень», но нельзя – «под весну»? Ответы на эти и другие вопросы, связанные с употреблением предлогов, дает Ли Хуань Хуань, аспирант из Китая. Недавно она успешно защитила диссертацию в нашем университете. Так что исследовать русский язык и делать интересные «находки» могут не только российские студенты и аспиранты, но и начинающие зарубежные лингвисты.

Литература как лаборатория.

Как специалист по грамматике, Вы, наверное, читаете литературу особым взглядом. Можете назвать современных русскоязычных авторов (возможно, не самых известных), чья работа с языком, с синтаксисом, кажется Вам особенно виртуозной и перспективной? Есть те, кто сегодня продолжает ту лабораторную, скрупулёзную работу со словом, которую вели великие наши? И если есть такие мастера, то должны же у них быть и свои читатели…

Специалисты по грамматике выделяют различные синтаксические типы художественной прозы, наблюдают изменения в синтаксическом строе прозы. Не буду останавливаться на этом вопросе подробно. Важно, что нет какого-то единого «грамматического образца», которому должны соответствовать создаваемые повесть или роман.

Если понимать «лабораторную работу» со словом узко – не как тщательную работу со словом любого писателя или поэта, а как работу с целью создать что-то необычное, нестандартное – такие примеры есть. В свое время профессор Галина Николаевна Акимова (она была моим научным руководителем и мудрым наставником) обратила внимание на рассказ Виктора Пелевина «Водонапорная башня». Чем он интересен? Весь рассказ – одно сложное предложение, построенное из 266 простых предложений. Причем это не трудноуловимый «поток сознания», а, хотя и необычно длинное, но цельное предложение. Там есть свой сюжет: описывается жизнь рядового человека советской эпохи. Вероятно, этот рассказ можно считать примером «лабораторного опыта».

Я не думаю, что я читаю литературу, как Вы предполагаете, каким-то особым взглядом. Я не ищу замысловатый сюжет или необычную форму. Меня больше интересуют значимые проблемы, которые поднимает автор. Я ищу ответы на вопросы, которые возникают у меня. Это тот «диалог с текстом», о котором мы уже говорили.

К сожалению, у меня не так много времени для чтения. Но я читаю. И у меня есть публикации, в которых я анализирую синтаксические особенности некоторых произведений современных авторов. Несколько публикаций – по романам Евгения Водолазкина. Казалось бы, стандартные синтаксические конструкции, о которых я писал (вставные конструкции, цепочки номинативных предложений), но они органично вплетаются в ткань текста и способствуют раскрытию художественного образа. И в этом я вижу мастерство «с грамматической точки зрения».

Языковая ностальгия.

Есть какие-то явления в нашем языке, которые уже ушли безвозвратно по тем или иным и причинам, и по которым Вы ностальгируете? И наоборот — какое новое языковое явление последних лет вызывает у Вас профессиональный интерес, может быть даже надежду?

Мне бы очень не хотелось говорить о «безвозвратном уходе» языковых явлений. Конечно, на протяжении нескольких веков в грамматической системе русского языка происходили существенные изменения. Например, унификация типов склонения существительных или разрушение старой системы прошедших времен глагола. Наряду с этим были изменения, которые приводили к появлению нового: формирование деепричастий, развитие категории вида и др. Для меня ничто безвозвратно не ушло. Если каких-то конструкций нет в современном русском языке, они живут в текстах, которые мы бережно храним и изучаем. Но обращение к прошлому состоянию русского языка важно и для того, чтобы лучше понять грамматические явления современного языка. Так нас учил профессор Владимир Викторович Колесов, который заведовал кафедрой русского языка нашего университета. Это такая простая, как он писал, мысль: чтобы объяснить происходящее в языке, необходимо знать его прошлое.

Что порождает надежду? Что придает оптимизм? Не какое-то новое языковое явление, а то, что в эпоху информационных технологий русское слово остается безусловной культурной ценностью, национальным достоянием, сохранение которого, поддержка которого – не только забота филологов, но и важная государственная задача.