Живите в Пушкинском Доме, и не рухнет ваш собственный Дом

Беседу вела Ирина Устинова

Литературовед Всеволод Багно – о миссии, современном понимании и актуальности классики, русском «донкихотстве», дне сегодняшнем и вызовах будущего

Хранитель живого наследия

– Всеволод Евгеньевич, накануне скорбной и памятной для всей нашей культуры даты – дня гибели Александра Сергеевича Пушкина – кажется особенно значимым говорить с вами, хранителем его живого наследия. Как сегодня, в XXI веке, звучит для вас пушкинская строка «Самостоянье человека – залог величия его»? В чём, на ваш взгляд, сегодня заключается это «самостоянье» русской культуры, дух которой вы бережёте в стенах Пушкинского Дома?

– Приведённые вами пушкинские строки – из замечательного незавершённого стихотворения. Казалось бы, именно его поэт обязательно должен был завершить, но не сделал этого. Его совершенство – в его незавершённости. Появление Пушкина в России, величие его самостояния для нас неразрывно связаны с незавершённостью его творческого пути. Но в его жизни есть другая завершённость – только с ним состоялось самостояние и величие страны и народа. История так распорядилась, что не о Наполеоне, а о себе говорит поэт, утверждая: «Хвала! Он русскому народу/Высокий жребий указал». Именно поэтому Дмитрий Сергеевич Лихачёв считал, что хранилище пушкинских рукописей в Пушкинском Доме – это пост номер один России. Тем самым хранилище пушкинских рукописей становится такой же животворящей святыней, как и родное пепелище, и отеческие гроба.

– Пушкинский Дом – это одновременно и академический архив, и живой культурный организм. «Пушкин – наше всё» – эта формула Аполлона Григорьева давно стала аксиомой русской культуры. Но любая аксиома, повторяемая часто, рискует превратиться в ритуал, в хрестоматийный глянец. Как вы возвращаете Пушкина из пантеона в круг живых, неравнодушных собеседников? Если возвращаете…

– Прекрасный вопрос. Только «неравнодушные собеседники» достойны иметь «вечного спутника». Дело за малым. Осталось доказать всему миру, что Пушкин был и всегда будет вечным спутником человечества. Дело в том, что человечество далеко не всегда это понимает. Если в этот круг входят Гомер, Данте, Шекспир, Сервантес, Гёте, Толстой и Достоевский, то Пушкин входит не всегда и не для всех.

Главная загадка Пушкина – разительное несовпадение между едва ли не обожествлением, почти сакральным почитанием, которым окружено его имя в России, и тем вежливым признанием его заслуг, сдержанным восхищением, которым поэта удостаивают за рубежом. Наша задача – показать миру, в чём заключается то новое слово, которое он сказал миру. И задача эта пока не выполнена.

Для любого русского Пушкин – это нечто очень интимное и сокровенное. Что становится частью нас с самого рождения. Ни в одной другой стране мира маленький ребёнок не может услышать от матери слова: «А руки кто мыть будет? Пушкин?» Представьте себе подобную фразу в устах итальянки: «А руки кто мыть будет? Данте?» или немки: «А руки кто мыть будет? Гёте?» Поэтому нас не может не удивлять, что эмблемой национальной культуры для иностранцев, если речь заходит о России, является Толстой, Достоевский или Чехов, а не Пушкин. Для нас – только Пушкин. Правда, если взглянуть на это с другой стороны, получается, что мы просто богаче: у нас есть гении для других и гений для себя.

– От Пушкина к Достоевскому (и обратно). Вы возглавляете редколлегию нового полного собрания сочинений Достоевского. О чём, на ваш взгляд, диалог «солнца нашей поэзии» и «жестокого таланта»? Что это за нить, которая их связывает?

– Не было бы Пушкина, не было бы и Достоевского. С другой стороны, этой нитью связан с Пушкиным не только Достоевский, но и все мы, великие или безвестные. Более того, как мы только что установили, все мы с детства ходили бы с грязными руками. Именно Достоевский во внутреннем диалоге с Пушкиным попытался ответить на вопрос, какое же новое слово поэт сказал миру. И замечательно ответил – «всемирной отзывчивостью». Однако мир, пригласив самого Достоевского в вечные спутники человечества, Пушкина приглашать не спешит. Мне кажется, Достоевский своим «жестоким талантом» уводит зарубежного читателя несколько в сторону, в тень от того света, волей к которому был порождён Пушкин. Света, которым для русских и стал Пушкин. Гений народа и его душа не могут ни порождать одно лишь своё подобие, ни стремиться только к тому, что было бы полярно, абсолютно чуждо их природе.

Гений каждого народа – это не сам народ и уж, конечно, не просто лучший представитель этого народа. Гений любого народа – это мечта этого народа о себе. Пушкин – это воплощённое представление русского народа о том, каким он хотел бы быть. Лёгким, несмотря на тяготы жизни. Свободным, несмотря на внешнюю зависимость от вся и всех и внутреннюю готовность к общественному служению. Светлым и гармоничным, несмотря на известную предрасположенность «славянской души» к метафизической тоске и душевному разладу. Пушкин потому и ускользает от дефиниций, что его творчество и его биография, а ещё скорее его имя и его образ были, а ещё более стали с ходом времени представлением русского народа о самом себе, его волей к новому, высшему качеству своей души. Однако и мечта, и воля, и представление являются сколком и его нынешнего состояния. Народ явил и воплотил в Пушкине то, что в нём было, чем он является, и в то же время то, чем он хотел быть, к чему он стремился. Своё неодолимое стремление к свету, чистоте, гармонии, свободе, лёгкости в жизни и в творчестве.

Александр Пушкин. Автопортрет в образе жеребёнка

Россия в мире, мир в России. Мост между культурами

– Ваши ключевые темы – «образ России в мире» и «русское донкихотство». Спустя годы после ваших знаменитых работ как изменился этот образ на Западе сегодня? И что такое «русское донкихотство» в эпоху глобальных вызовов – наивный идеализм или особая форма духовного сопротивления?

– Первые искушённые читатели и ценители русского романа за рубежом не могли не отдавать себе отчёт в том, что они имели дело с художественной картиной мира, а не с самой реальностью. И тем не менее эта художественная картина мира отныне в значительной мере формировала представление о русском национальном характере и о русском народе. Русские романы давали западноевропейскому читателю всё, с его точки зрения, необходимое для формирования представлений о русском национальном характере. До сих пор миллионы никогда не бывавших в России людей, живущих в различных уголках земли, имеют о её обитателях вполне отчётливое представление, почерпнутое главным образом из романов Толстого и Достоевского. Романы – вторая реальность, но при отсутствии первой именно они и выполняют её функцию. Поэтому долго ещё среднестатистический русский человек будет проверяться на аутентичность сквозь призму пресловутой загадочной русской души, обнаруживаемой на страницах русских романов.

При этом не забудем, что эта миссия была прежде всего посольской. У России не было посла лучше, чем русская литература.

Если же речь идёт об образе и образах России за рубежом, то, по-видимому, самым неожиданным можно признать то представление части европейских интеллектуалов, которое сформировалось после Наполеоновских войн и которое можно истолковать как русскую идею Запада. При всём многообразии представлений деятелей культуры Запада об особом пути России все они тем не менее тяготеют к двум основным линиям: в России видели либо могильщика загнивающей европейской цивилизации, либо, наоборот, её спасителя.

В тот период самоидентификации России, который, так же как и зарождение русской идеи Запада, опосредованно связан с Великой французской революцией и Наполеоновскими войнами, не последнее место занимает донкихотовский субстрат. Не будет преувеличением сказать, что «идея» Рыцаря печального образа спасти гибнущее человечество, утратившее моральные ценности, опутанное меркантильными заботами, претворилась на русской почве в одну из составляющих «русской идеи». Донкихотовский утопизм, донкихотовский нонконформизм, донкихотовское стремление повернуть историю вспять, мессианский элемент донкихотства оказались в XIX столетии востребованы именно в России, и эта востребованность донкихотства русской культурой не осталась незамеченной Западом.

– Вы – блестящий переводчик испанской и латиноамериканской литературы (от Кеведо до Борхеса). Чему, на ваш взгляд, может научить русский мир испанская словесность с её трагическим чувством жизни и напряжённым поиском чести? И что наша классика может дать сегодня читателю в Испании и Латинской Америке?

– Да, действительно, по-видимому, вы правы. Именно больная совесть русского мира может быть особенно восприимчива к испанскому кодексу чести. И всё же русская классика даёт читателю в Испании и в Латинской Америке примерно то же, что и читателю в Японии или в Турции. Роман Толстого и Достоевского – это великий язык международного общения, на котором вот уже полтора столетия говорят люди в разных странах, потому что у них есть общие культурные ценности. Можно сказать, что русская литература на протяжении этих полутора веков пытается вырваться из амплуа харáктерного актёра, всё новых вариаций «русского текста», тех ролей, в которых ей нет равных. Нельзя сказать, что ей это удаётся, нельзя утверждать, что у неё это не получается. В динамическом напряжении этих двух противоборствующих начал – залог её возможного успеха и в будущем.

– Вы состоите в Совете по русскому языку при президенте РФ. Какую роль должна играть фундаментальная гуманитарная наука, которую представляет Пушкинский Дом, в формировании современной языковой политики и культурной стратегии государства?

– Как сказал в своё время Арсений Тарковский: «Живите в доме, и не рухнет дом». Живите в Пушкинском Доме, не обязательно там работая и даже не обязательно в нём бывая, и не рухнет ваш собственный Дом. Добиться этого – и есть, на мой взгляд, та задача, которая стоит перед советом. И если бы она увенчалась успехом, то и в стране всё было бы прекрасно.

Личность, парадокс, творчество

– Ваши сборники «Под абсурдинку» – это интеллектуальная игра, отдушина учёного или особый жанр философской миниатюры? Помогает ли чувство абсурда и парадокса в руководстве таким серьёзным учреждением?

– Очень меня насторожила «отдушина». Я с доброй улыбкой представил себе учёного, который потратил жизнь, чтобы найти отдушину, да так её и не нашёл. В одной из абсурдинок сказано: «Он не кричит, это такие звуки». Видимо, больше всего меня бы устроило, если бы эти «штучки» воспринимали как такую поэзию. Что же касается помощи в руководстве учреждением, то да, конечно, помогает, как помогает, например, сомневаться в том, что земля круглая: «Все верили, что земля круглая, а она угловатая». Помогает понять, чем одни учёные отличаются от других: «Науки делятся на неестественно точные и естественно неточные».

– Воображаемая встреча в Пушкинском Доме: Пушкин, Достоевский, Борхес… Вы, как человек, в чьей профессиональной жизни сходятся русская классика и мировая литература, – идеальный посредник для такой встречи. Если бы эти трое – основатель новой русской словесности, её гениальный психолог-пророк и аргентинский метафизик, боготворивший Достоевского, встретились в вашем кабинете, о чём бы они говорили? И главное: какую роль в этом диалоге заняли бы вы – как переводчик не только между языками, но и между эпохами, между пушкинским «золотым веком», Достоевским «серебряным» предчувствием и нашим временем, которое Борхес отчасти уже предвидел?

– Всемирная отзывчивость Пушкина, несомненно, нашла отражение во всемирной отзывчивости Пушкинского Дома. Действительно, вполне можно представить себе литературный саммит на самом высоком уровне, в котором участвуют Пушкин, Достоевский и Борхес. А поскольку перевод – это не лучшая, а единственная форма коммуникации между всеми и всем на земле, то переводчик им бы понадобился, но не всё время. Пушкину, скорее всего, не понадобился бы вовсе. В свои 37 лет он привык заглядывать на столетия вперёд. Достоевскому понадобился бы с Борхесом. А Борхес, перекодировавший под себя Достоевского, возможно, услышал бы как своего Пушкина, если бы прочитал его «Метель», «Выстрел», «Пиковую даму». Так что не исключено, что мне пришлось бы не столько переводить, сколько запоминать.

– Ваш образ – эталонного учёного-гуманитария – для многих неожиданно сочетается с интересом к восточным единоборствам. Это просто контраст, помогающий переключиться, или вы находите в этом какую-то глубинную гармонию и особый тип внутренней собранности, необходимый и для исследователя?

– Так получилось, что я поступил в аспирантуру Пушкинского Дома через несколько дней после того, как записался в неофициальную секцию карате, неофициальную, потому что официальных в середине семидесятых годов в Ленинграде не было. Так что, строго говоря, восточные единоборства предшествовали гуманитарной науке. Возможно, поэтому я столь легко поддался обаянию Грибоедова, Пушкина и Лермонтова с их замечательными ответами на восточные вопросы и как учёный давно освободился от обаяния европоцентризма.

Вы напомнили о глубинной гармонии и особом типе внутренней собранности. Я бы не сказал, что в греко-римской борьбе или английском боксе нет своей философии и своей эстетики. Но мне по душе скорее философия и эстетика восточных единоборств. Кстати, я и Пушкинскому Дому попытался привить эту восточную лозу и, организовав секцию карате для своих коллег, несколько лет проводил занятия карате в малом конференц-зале института.

Взгляд в будущее: вызовы и стратегии

– Цифра vs манускрипт. Как Пушкинский Дом, хранящий бесценные автографы, существует в цифровую эпоху? Оцифровка – это угроза «магии подлинника» или шанс сделать наследие всемирным? Где грань?

– Перейдя по мостику из предыдущей темы, скажу, что к любым «угрозам» (в том числе «магии подлинника») надо относиться бестрепетно, только тогда шансы и появляются. Живопись не исчезла с появлением фотографии, театр – с появлением кинематографа. А захиреть естественный интеллект может и без искусственного. И старое, и новое должно, с одной стороны, найти своё место и знать его, а с другой – пытаться отвоёвывать место у соседей, что всем пойдёт только на пользу. Замечательно, что в Пушкинском Доме сейчас осуществляется проект «Пушкин цифровой», и я стараюсь внести свою лепту, включив в него в той или иной форме личную библиотеку Пушкина. Но не менее замечательно, что некоторое время назад директор Фонда Бодмера в Женеве, лучшего в мире частного музея рукописей, профессор Шарль Мела, не знавший русского языка и не читавший Пушкина, увидев страницу рабочих тетрадей поэта, сказал: «Я всегда думал, что европейская цивилизация стоит на трёх китах – Данте, Шекспире, Гёте. Теперь я понимаю – и Пушкине». Для этого на страницу с рукописями и рисунками нужно было только посмотреть.

– Кто придёт за вами? Как сегодня воспитать нового учёного-филолога, способного не только описывать тексты, но и осмыслять через них глобальные культурные процессы? Чем нынешние аспиранты Пушкинского Дома отличаются от вас, молодого учёного 1970‑х?

– Каждое новое поколение – это новый человеческий Ноев ковчег, который пытается спастись, ускользнув от ошибок, совершённых предыдущими поколениями. «И снова скальд чужую песню сложит и как свою её произнесёт». Я вижу всё те же новые лица и радуюсь этому. Но поскольку они – разные, упаси Господь, не надо воспитывать в них одно и то же, во-первых, не получится, во-вторых, зачем? Что же касается отличий, о которых вы спрашиваете, чем нынешние аспиранты отличаются от меня? Самый короткий ответ – моим учителем был великий Михаил Павлович Алексеев. Если чуть длиннее, то они не всё видят во мне, я не всё вижу в них. А то, чего мы не видим, наверное, главное. Кстати, может быть, именно благодаря этому-то и нет отличий.

– Современная литература в стенах академии. Вы входите в общественный совет премии «Большая книга». Насколько сегодня, на ваш взгляд, актуально и важно для академической науки внимательно следить и изучать живой литературный процесс? Кто из современных авторов, по-вашему, достоин стать «классиком завтрашнего дня»?

– У всех свои недостатки. Один из главных моих – неспособность так организовать своё время, чтобы читать современную литературу. Что же касается «классиков завтрашнего дня», то им точно будет Гомер, все остальные имена будут зависеть от вкусов. Гадать о современных авторах, конечно, можно, можно и угадать, правда, проверить не получится. Наши предшественники угадали с Данте, угадали с Гёте, не угадали с Сервантесом. Однако мы вправе считать своими современниками и собеседниками тех, кто нам близок. Великий современный автор – Пушкин. Великое современное стихотворение – «Зачем крутится ветр в овраге», которое будет современным и через тысячу лет. Но я счастлив, что моим современником является и Евгений Водолазкин. Я познакомился с ним в 1986 году, когда Д.С. Лихачёв взял его в Отдел древнерусской литературы, юным, обаятельным, самозабвенно играющим в футбол в команде Пушкинского Дома, не обременённым ещё славой и необходимостью рассказывать о смысле жизни миллионам своих соотечественников. Он тогда не подозревал о том, что со временем станет большим русским писателем, именно тем, кому, быть может, суждено стать «классиком завтрашнего дня».

– Что сегодня является самой большой трудностью и самой большой надеждой для Пушкинского Дома как национального достояния?

– Как известно, о чём бы ни шла речь, как назовёшь, таким оно и будет. Пушкинский Дом замечательно назван. Пушкин – это Дом, поэтому и Пушкинский Дом – Дом. Кстати говоря, это о надежде и для самого Дома, его стен, и для его обитателей.

– Если бы вам нужно было сформулировать главный завет Пушкинского Дома не как учреждения, а как идеи молодому поколению россиян, что бы это было?

– Главный завет – тот, который я ранее в нашем разговоре уже успел сформулировать: «Живите в Пушкинском Доме, и не рухнет ваш собственный Дом». И всё-таки ещё и моё совсем простое, но полезное напутствие молодым и неопытным, которые будут жить в этом Доме, не забывая, что Пушкин – это воля к свету: «Выключая за собой свет, не забывай включать его перед собой».