Злой, поджарый, с автоматом

И сделал неожиданное открытие. Оказывается, даже на таких поэтов, как пастернаки, распространяется закон Старджона: «90 процентов чего угодно – ерунда». Просто удивительно, сколько в той книжке оказалось плохих стихов. Процентов 90. Ну и 10 – хороших.

Хорошо бы читать (а тем более писать, а тем более жить) так, чтобы попадать всё время в 10 процентов…

Я понимаю, это, конечно, позор, что мне понравились не все стихо­творения Пастернака. Но всё же подозреваю, что нечто подобное происходит с каждым читателем, просто об этом не принято говорить.

Приличия – штука сложная. Помните сказку «Новое платье короля»? Кто там в ней нарушил приличия? Только мальчик, крикнувший «а король-то голый», больше никто. Без него всё было бы прилично. Оригинально, свежо – да. Но конвенционально. Я думаю, того мальчика потом в тюрьму посадили.

* * *

Речь у нас пойдёт об Эдуарде Лимонове. Его книгу «Апология чукчей» (понравилось название) я открыл с тайной надеждой решить для себя один давний вопрос. Только должен сразу предупредить: я очень хорошо отношусь к Лимонову. На первой странице книги «Это я, Эдичка!» он сидит на балконе и ест из кастрюли щи, а я очень люб­лю щи!

И всё же меня мучит один вопрос. Почему его считают большим писателем? Нет, я вовсе не хочу, чтобы он был непременно маленьким. Я просто пытаюсь понять, чего такого не понимаю, что понимают все?

Я спрашивал, и мне даже отвечали, но опять как-то непонятно. В том смысле, что, мол, считаем большим, потому что большой. Зверея в одиночестве над неразрешённой проблемой, я придумал объяснительную гипотезу, дескать, Лимонов – это Солженицын сегодня. История, мол, начинается как Солженицын, а повторяется как Лимонов.

На самом деле между ними немало сходств. Солженицын за свою жизнь написал приблизительно три литературных произведения («Один день Ивана Денисовича», «Матрёнин двор» и третье место про запас для вдруг я чего забыл), всё прочее у него проходит либо по разряду «интересной, но спорной публицистики», либо – «художественно слабых, идейно перегруженных произведений», по-простому – нудятины. И у Лимонова приблизительно три произведения («Эдичка», «Подросток Савенко», другой вариант ответа).

Солженицын считается «последним великим русским писателем» больше по совокупности заслуг, чем по значению им написанного: сидел, болел, писал, боролся, скрывался, изгонялся, награждался… И Лимонов тоже – был и в Сербии, и в тюрьме.

Солженицына многие ненавидят. Помню, как в 1989 г. один знакомый жарко шептал мне (мы курили «смерть под парусом» – кубинские сигареты «Легерос» под чёрный, как смола, чай у него на кухне, за окном тоскливо завывали троллейбусы, скрипка Стефана Грапелли плела защитный полог от гэбэшной прослушки): «Старик, скоро опубликуют «Архипелаг» – и Сове конец!..» Советской власти то есть. Я, только что из армии, в кургузой парадке, худой, сонный от спирта, впервые в Москве, был потрясён. Глядь налево – вот оно как оказывается! Глядь направо – и вот оно ещё, оказывается, как!..

Теперь ровно за это Солженицына ненавидят: гений чихнул – СССР развалился. И Лимонова тоже многие ненавидят – за лимоновцев, которых он якобы сбил с панталыку, и они погибли или гниют по тюрьмам, а могли бы жить, как все.

Наконец, Солженицын породил «деревенщиков» (не знаю, справедливо ли это, но такая точка зрения есть, мол, вышли из «Матрёниного двора»), а ученики Лимонова – это целое течение в нашей нынешней литературе. Одни без устали себя таковыми провозглашают (Захар Прилепин), другие (Сергей Шаргунов), очевидно, являются, третьи просто похоже пишут.

Может, потому он и великий – что течение породил.

Писать по-лимоновски – это как ананасы в шампанском: модно, молодо, энергично, остро. Все стараются так писать. (Кроме тех, кому уже принесло удачу что-то другое, и женщин.) По-лимоновски – значит эгоцентрично, хвастливо и само­влюблённо. Его метод – кратчайшее расстояние, как у пули. Открывает растолераненный до невозможности – аж ходит враскоряку – подросток журнал Glamour, а оттуда ему пузырит парусами ноздри тугой тёплый ветер лимоновской прозы: «Молодой, злой, поджарый, с автоматом, я резал степь в кузове армейского грузовика, орлы и суслики узнавали меня» (в таком духе).

Молодость стремится выглядеть по-лимоновски.

Мне всегда казалось, что это плохо. Плохо, когда молодость копирует молодящихся стариков. Стыдно быть нескромным и тем более самому себя хвалить. Смешно (после 60 – особенно) хвастать сексуальными подвигами и мечтать о соитии больше, чем о чистке зубов.

Как я ошибся, как наказан!

Людям, оказывается, вовсе не мешает пошлость в литературе. Как не мешает им реклама смотреть телевизор. Они отфильтровывают её, как кит воду. А что остаётся?

Чтобы это понять, книжку пришлось читать долго (закон Старджона). Первый очерк в «Апологии чукчей» (вероятно, важный, если первый) посвящён тому, как любят Лимонова в Средней Азии. На каж­дой странице его кто-нибудь узнаёт, кричит ему ура и протирает глаза от удивления. Во втором – ему приходится шифроваться, чтоб не узнали. В третьем речь идёт о величии лимоновской судьбы и наконец-то уже о соитии – с половой партнёршей знакомого.

Я, жёсткий, требовательный, с мудрой сединой в бороде, без автомата, зеваю и пролистываю страницы. Вот наконец «Апология чукчей» – про то, что про них надо снять фильм, как про индейцев. Они, чукчи, оказывается, хорошо дрались с нашими казачками, метко метали в них костяные звёздочки, как у ниндзя… Что ж, уже лучше.

Начинаю обчитывать вокруг – и везёт. Кажется, попадаю в 10 процентов. Так вот за что его любит молодость!

Он описывает свой приезд в Москву в каком-то девяносто драном году, ещё до расстрела Белого дома: встреча с Ампиловым, которого рвут руками, а он кричит: «Спать, спать хочу!», визит в штаб ЛДПР – расхлябанная мебель, Жириновский в бронежилете, базар-майдан – так на коленке делается история. И так он экономно, вкусно это описывает, что я вдруг понимаю.

Ну, вот как у некоторых аппетит вызывает вид экзотического блюда, приготовленного из мадагаскарских тараканов и гавайских плодов, а у некоторых – добрый кусок чернухи, сало, белое, зараза, как снег, взрезанная злая луковица, стакан.

Очень я такой натюрморт уважаю.

С удовольствием продолжаю читать. И вдруг охватывает сто раз забытое ощущение бесстрашного одиночества, с которым навстречу ветру выбрасываешься на новую неизведанную планету. Ощущение, на которое обычно везёт только в молодости.

Вот они с двумя мужиками, сцепившись локтями, стоят в цепи, их, краснощёкого справа и маленького, корявого слева, не смогли разорвать в восьми атаках. «Когда я теперь думаю о русском народе, я думаю об этих мужиках, иногда мне на глаза даже навёртываются слёзы. В быту они, наверное, невыносимы, скажем, в своём дворе, отъявленные, скорее всего, расисты, а может, и пьянь. Ну да и я не ангел, дело-то не в наших качествах…»

Каждому нормальному мужчине понятно, про что это.

Вот они обороняют от сноса какой-то где-то бюст Сталина. Ура, кричат мужики, и он тоже кричит – первый раз в жизни, но у него получается. Так что, может быть, не такое это непредставимое дело – лезть на бруствер?

Думаю, за эти мгновения и любят его. Надеюсь, что за эти. Даже если они спрятаны в навозной куче самолюбования, ничего. Нам до жиру ли? Много нас сегодня кто этим балует? Ну да, «ученики», те пытаются. Мысленно сравниваю Лимонова с учениками и начинаю окончательно понимать, почему его считают великим.

Как-то он… талантливее их всех, что ли?

Не искуснее, не мастеровитее, нет. А именно – талантливее. Как-то – будто ему больше от природы дано. Он пишет небрежно, скупо, о главном – вскользь, больше о ерунде, торопясь скорее вернуться к излюбленному «я, меня» и «про девок», но главное от этого только ярче сияет, «сильнее торкает».

Подумалось – а нет ли уж из закона Старджона какого-нибудь обратного следствия? Типа, что без 90 процентов ерунды не бывать и оставшимся 10? А следовательно, стремиться писать так, чтобы каждое слово было «десятым», не нужно?

Более того – это вредно, это мелочно, это глупо, ну или по крайней мере не по-мужски так писать.

А то, что Лимонов, не создавший «значительных произведений», почти целиком растративший себя на «жизнь» и журнальную колумнистику, считается крупнейшим современным писателем, это и хорошо. Он дарит мальчикам хорошие чувства. Как может, делает то, чем раньше занималась целая индустрия (воспитательная литература о войне, о подвиге и о дружбе).

Если мужчина социально не востребован (нет ни охоты, ни войны), он начинает загнивать: становится алкашом, правонарушителем или правозащитником, «невыносимым в быту». Только охота и война (ну, ещё на третьем месте отцовство) придают его жизни смысл. Без них обязательно займётся велосипедизмом, гомосексуализмом и Болотной площадью. Чем-нибудь таким, о чём мамы говорят «лучше б книжки читал».

Ведь литература для того и существует, чтобы компенсировать нам то, чего не хватает в жизни, – любовь, путешествия, приключения, размышления, мудрость… Я вот про рыбалку ещё очень люблю читать. Про зиму – настоящую, с сугробами, с бревенчатой избой, с печкой.

А вы?

Лев ПИРОГОВ