САЙТ ФУНКЦИОНИРУЕТ ПРИ ФИНАНСОВОЙ ПОДДЕРЖКЕ ФЕДЕРАЛЬНОГО АГЕНТСТВА ПО ПЕЧАТИ И МАССОВЫМ КОММУНИКАЦИЯМ.

От перекрестка к перекрестку

18.11.2019
От  перекрестка к перекрестку Беседа с писателем и музыкантом Софией ЭЗЗИАТИ.

Памяти друга и коллеги

13.11.2019
Памяти друга и коллеги 40 дней как ушел давний сотрудник «Литературной газеты», замечательный фотограф Евгений ФЕДОРОВСКИЙ.

Уникум

06.11.2019
Уникум Лев АННИНСКИЙ как явление.
О том, «каким он парнем был», вспоминает Александр НЕВЕРОВ.

Позывной: Москвич (часть вторая)

15.11.2019
Позывной: Москвич (часть вторая) Продолжаем публиковать фрагменты записок русского добровольца – московского предпринимателя, отправившегося летом 2014 года на войну в Донбасс.

Во тьме грядущих новостей

09.11.2019
Во тьме грядущих новостей Стихи Нины ЯГОДИНЦЕВОЙ отличаются не только тщательной отделкой, но и пронзительной лиричностью.

Все равно продолжается жизнь

02.11.2019
Все равно продолжается жизнь Евгений СТЕПАНОВ не только поэт, но еще и редактор. А также издатель. И это не могло не отразиться в его стихах.

Мастер-класс главреда "Литгазеты" Максима Замшева на Пушкинфесте

Смотреть все...

На крыльях золотого дракона

19.11.2019
На крыльях золотого дракона Документалист из Сочи Виктор ТЕРЕНТЬЕВ победил на Международном кинофестивале в «Королевстве Счастья».

Встреча российских и армянских ученых

18.11.2019
Встреча российских и армянских ученых В Москве отметили 150-летие Комитаса и Ованеса Туманяна.

«Вы здесь ходите по золоту…»

16.11.2019
«Вы здесь ходите по золоту…» Юрий МАРТЫНЕНКО о 70-летии писательской организации Забайкалья.
  1. Какие разделы Вас больше привлекают в «Литературной газете»?

Мигранты и демография

17.11.2019
Мигранты и демография Приезжие отнимают рабочие места у коренного населения, отмечает журналист и редактор Павел ПРЯНИКОВ.

Запад им поможет

11.11.2019
Запад им поможет О комичном «Форуме свободной России» в Литве высказывается Андрей ПЕСОЦКИЙ.

Профессор о профессоре

05.11.2019
Профессор о профессоре Иван ЕСАУЛОВ размышляет о природе русофобских высказываний Гасана ГУСЕЙНОВА.

Чертополох. Заметки о жизни и литературе - Сообщения с тегом "поэзия"

  • Архив

    «   Ноябрь 2019   »
    Пн Вт Ср Чт Пт Сб Вс
            1 2 3
    4 5 6 7 8 9 10
    11 12 13 14 15 16 17
    18 19 20 21 22 23 24
    25 26 27 28 29 30  

Презентация поэтического сборника "Грозовая чаша"



Уважаемые читатели, приглашаю Вас на презентацию моего поэтического сборника.

Бесчеловечная поэзия

* * *
В современной поэзии стало незаметно человека. Кроме, разумеется, автора, которому окружающие интересны только как часть текста. Там есть люди-символы, люди-знаки, люди-детали. Как, например, у Юрия Кузнецова, у Алины Витухновской. Но доброго внимательного отношения к персонажу нет. У меня тоже не было. Характер нужен другой, душевный - как, например, у Сергея Есенина. Я задумалась об этом, читая ранние стихи Евгения Евтушенко. Вот у кого в текстах есть любовь к человеку – к каким-то мальчишкам, девчонкам, бабам, - не в сексуальном смысле, следует уточнить по нашим временам. Это, конечно, не говорит о том, что Витухновская или покойный Кузнецов не талантливы. Речь идёт об одной из черт характера поэта. И никто никого любить не обязан.

Но я имею в виду персонажа, которому сочувствуешь, о котором говоришь: «Верю. Вот в этого героя я верю, он где-то живёт, не только в фантазии автора».
Иногда реальный человек встречается у Дианы Кан, Евгения Семичева.
У Тимура Зульфикарова любовь к человеку в последнее время стала безответной любовью к Президенту.
Многие авторы-патриоты слезливо описывают страдания народа, однако, это уже по инерции, потому что так принято. Автор зачастую идёт от своих переживаний и перекладывает свои проблемы на какую-то часть социума. Не от человеколюбия. Это я по себе знаю. Заменил себя народом и вот уже готов патриотический стих. И текст делается возвышенным, если добавить туда Русь-матушку и Господа Бога. Этим замаскировываются недочёты, пустоты в тексте. Если поэт не может писать ни о чём, кроме России, это ещё не означает его боль за Россию. Может быть, ему просто сложно писать на другие темы, он их не знает, не то чтобы малообразован, но не может выехать из накатанной другими колеи. И повторяют годами одно и то же, и публикуют одно и то же, и хвалят их одни и те же критики.

В либеральной поэзии похожая ситуация. Например, у Бориса Херсонского, творчество которого я уважаю, масса героев, но ни одного запомнившегося мне, вызывающего сопереживание.
Не говорит ли это и про настроения в богемном обществе? Настроения давние, ещё до революции зародившиеся, когда, научившись рифмовать, начинали мнить себя элитой, а прочих толпой. А персонаж из толпы поэту из элиты – не ровня. Но ведь и впрямь не всегда ровня! И нужен ли нам, авторам, живой персонаж, а не одномерный портрет?
Это зависит от поэта – интересен ли ему народ не как абстрактная масса, а как совокупность личностей, которым он сочувствует, на которых хочет повлиять, с которыми готов вести диалог.

Единственная ценность

Как распоряжаются наследством, оставшимся после покойных родственников, обычные люди, никому не интересно. Но когда речь заходит о вещах, имеющих отношение к знаменитостям, общество реагирует бурно. Не раз встречала в блогах обсуждение поступка актрисы Марины Влади, которая решилась выставить на аукцион «Drouot» рукопись стихотворения Высоцкого, его посмертную маску и несколько фотографий из семейного архива.
Стартовая цена посмертной маски определена оценщиками в 30-50 тысяч евро, автографа стихотворения – в 10-15 тысяч евро. Вероятнее всего, их приобретёт сын поэта и директор музея "Дом Высоцкого на Таганке" Никита Высоцкий. Кстати, бронзовая маска – одна из трёх, и получается, у Влади останутся две её копии. Торги пройдут 34-25 ноября.
Мне на ум сразу пришла строка Евгения Евтушенко «Жизнь кончилась и началась распродажа». Но я не восприняла новость так драматично, как многие поклонники Высоцкого. И не только потому, что он для меня просто хороший поэт, а не кумир.
Но сначала о реакции российского общества на это событие. По моим наблюдениям, в обсуждениях превалируют две точки зрения. Одни блоггеры заявляют, что вдова знаменитого певца и артиста просто «плюнула в душу» его поклонникам. Типичное высказывание: «Марина Влади, по сравнению с Владимиром Высоцким, для меня никто. Я считаю, что своими непродуманными действиями она оскорбила память поэта».
Другие замечают, что никакого особенного таланта у Высоцкого не было, тексты его примитивны и сам он «бабник и пьяница». Второе типичное мнение: «Неплохие стихи? Согласен, но бескультурные, не несущие в себе культуру. Скоро станут интересны только специалистам-филологом. А Гамлет в его исполнении, несмотря на все восторги, ниже плинтуса. Гамлет был аристократом, а у него замашки шпаны из подворотни».
Третья точка зрения прагматична и отражает буржуазное отношение к частной собственности: если вещи принадлежат Марине, она имеет право на их продажу. Может быть, у неё сложное финансовое положение.
Мне лично все три точки зрения чужды.
Я не понимаю, зачем платить тысячи евро за посмертную маску, автограф или фото? По сути, кусок металла и бумагу.
Я не вижу особого смысла и в существовании музеев знаменитостей. Зачем собирать и хранить побитые молью пиджаки, в которых они выступали, диваны, на которых они спали, стаканы, из которых пили?..
Я, при всём уважении к великим людям, считаю, что и ставить им памятники – ни к чему.
После этих людей осталась единственная ценность – их произведения!
А остальное – прах и тлен.

Не убудет дарованье Божье. (О поэзии Нины Карташовой)


Нина Васильевна Карташова – последняя аристократка русской поэзии, аристократка не только по духу, но и по происхождению, что придаёт её стихам особое чувство ответственности за свой народ, свойственное истинной национальной элите.

Помню, как читала она стихи в Славянском центре - вижу зал с высокими стрельчатыми окнами, портрет последнего императора и поэтессу, одетую в эффектное платье придворной дамы, словно героиня исторического фильма. Её жесты величественны, осанка горда, голос звучен. С жаром пророчицы она взывает к народу: «Держитесь, братья! Это лишь начало./А смерти нет. Не бойтесь умереть./Торжественная солнечная медь/Седьмой трубы Архангела звучала:/Держитесь, братья, это лишь начало».

Её поэзия осознанно традиционна, выверена в соответствии с давними канонами русской лирики. Замечу, что это же лишает большинство поэтов патриотического направления индивидуального стиля, разве что сами они пишут так живо и страстно, что не замечаешь отсутствия личных творческих находок, захваченный бурей эмоций. А Нина Васильевна вкладывает душу в свои строки: «В штатском шатаясь, в позоре и сраме./Вечная память златым эполетам!/Не были русские люди рабами./Вы, офицеры, забыли об этом.../Власть и начальство. Все так. Но вы сами/трубные марши в гитарах растлили./Не были русские люди рабами./Даже советские русскими были...».

Любовь к Родине является импульсом, направляющим развитие её сюжетов. Живые яркие образы, убедительные мысли находят отклик у читателя.

В стихах Нины Карташовой тесно взаимосвязано национальное и личное. Она сторонница патриархальных устоев, строгой нравственности, вековых испытанных взглядов на иерархию власти, где, как писала Марина Цветаева, «Царь - народу, царю - народ» . Дисгармония в государстве остро осознаётся ею и восстанавливается хотя бы в яростно-возмущённых стихах: « Нас мало осталось, но с нами Господь!/Пусть мы обнищали, худы и убоги,/Но в этом и сила – врага побороть./Кровавое войско убелится нами,/Державу и скипетр подымет страна!/И русская слава, и русское знамя/Наденут, как прежде, кресты-ордена!»

Тема царя и царской власти одна из важнейших для поэтессы. Монархия – фундамент государства. Власть Божия и власть царская – вертикаль, ось мира. Святые подвижники и просто верующие люди – основа общества. С чувством чести и долга поэтесса рассуждает об этом, дискутирует с оппонентами, взывает к единомышленникам. Архаические слои народного сознания хранят формулу истинной власти, освящённой свыше, и Нина Васильевна пишет, ориентируясь на эту формулу. Квинтэссенцией её поэзии являются строки, которые ставит эпиграфом к своим выступлениям: «Моя поэзия - судьба, а не профессия./Моя религия - Христос, не чужебесие./Мое Отечество - святая Русь державная./Все остальное для меня - не главное».

Её гражданской лирике чужда позиция страха, неуверенности, обречённости. Не чувствуется одиночества, потому что она ощущает себя в гуще народа, всегда ведёт диалог с союзником или оппонентом: «Мне есть что тратить, чтобы вам копить./И как только меня не назовете!/Все купите? - Меня вам не купить./Возьмете силой? - Душу не возьмете./Ничтожны вы, и злато, и булат./Дерзаю быть и нищей, и свободной./В России - русской и единородной,/Кому за простоту дается клад».

...Порой стихи Нины Васильевны осознанно назидательны, она строго советует жить так, как кажется правильным именно ей. Но источник этой назидательности – боль за народ. «Ты воин в Поле безоружный,/Народ свой бедный не злословь…», «Помогите тому, кто слабее…», «Люби своих – и обессилеет враг!» Характерные черты её творчества – уверенность в себе и нации, надежда на действенность слова – обличающего, призывающего. Это мироощущение человека, который убеждён, что творит судьбу страны. Несомненно, оно дано поэтессе как наследие предков: «Над верой вершили расправу,/Громили народов оплот./В двадцатых, тридцатых кровавых/Умучен был древний мой род./Дед в доблестной русской отваге/России был верен, Царю./До гроба был верен Присяге -/Во славу казнен Октябрю…»

Дворянство России изначально формировалось из тех, кто защищал и крепил её мощь, вёл к победам. Это не новомодная псевдоэлита аферистов-олигархов и лицемеров-политиков, которая «ест с герба на блюде» . Ответственность истинной аристократии за свой народ и государство осталось у немногих, оно в крови, а не на банковском счёте. К тем же, кто, кичась происхождением, заигрывает с врагами Отечества, Нина Васильевна обращается так: «…Да, господа, Империи не стало./Теперь не запретишь красиво жить./Как много спеси, только чести мало./Дворянство надо снова заслужить». Своей поэзией Нина Карташова подтверждает своё дворянство и древнюю славу рода. Но не менее дороги ей и предки по другой – материнской линии, простонародной: «Не откажусь от бабушки-крестьянки,/Не постыжусь посконной и сермяжной -/Горжусь красой иконной, непродажной,/Прямой в словах, поступках и осанке./За веру и за верность отсидевшей,/Не постаревшей - только поседевшей./Мне от нее неленостные руки,/Терпение на горе да муки./Не отрекусь от бабушки-княгини,/Благую честь у Господа избравшей,/В ней не было ни спеси, ни гордыни,/Был Свет, в грязи и ссылках просиявший./В миру, в семье носила тайный постриг…».

Личная нравственная позиция Нины Васильевны достойна уважения, тем более, что она никогда не противоречит себе. Таким видит поэтесса характер настоящей русской женщины: «Я нищая, но я не побирушка./Пред храмом встать с протянутой рукой?/Да никогда! По мне уж голод лучше/И лучше - со святыми упокой…/Прочь заберите деньги и футляры,/Прочь, битые, с набитою мошной!/Какие бары!? Те же комиссары!/Не вам носить мой черный шлейф за мной».

В наши дни для русской гражданской лирики характерен интерес к апокалиптике. Предощущение последних времён порождено крушением сильной государственности, социальными проблемами, сломом моральных норм. Там, где неверующий видит промахи реформаторов, верующий усматривает новый этап приближения к Божьему Суду.

«Церковь Православная, рыдай!/Что с твоим народом сотворили?/Вольным воля, а спасенным рай?/Только не спасли нас, погубили./Только воли не было и нет./Кровь царя на всех. И оправданье/всероссийских и вселенских бед./Нет причастия без покаянья».

Рассматриваемые в таком ключе правители кажутся носителями инфернального зла, глобализация ведёт к власти Антихриста, русский народ – последняя надежда человечества, удерживает мир на краю бездны.

Нина Васильевна говорит: «Даже наши лучшие православные христианские качества враги Божии и враги России стараются приспособить к себе. Нас, рабов Божиих, они хотят превратить в рабов для себя: “Смиряйтесь, терпите!”. Но, дорогие мои, смиряться мы должны перед Богом; перед врагами смиряться - сугубый грех. Любить их можно, но смиряться, позволять им делать бесчинства - это грех. Наступили те времена, когда компромиссы уже неприемлемы, уже нельзя ладить. Середины между злом и добром не может быть».

Но поэтесса смотрит в будущее с надеждой и отвагой, хотя кому как не ей, находящейся в центре русской оппозиции, знать о слабости окружающих и ненадёжности лидеров. Как говорил некий старец: «Бог отнимет всех вождей, чтобы только на него взирали русские люди».

«Ля рюс хотите? Вот вам балалайка, Фольклор.../Но править вами будем мы!" -/И торжествует мировая шайка,/И в патриотах ходят слуги тьмы»;

«Вождя не вижу в русском стане./Терпение и бесплатный труд./С двойным гражданством россияне/За экстремизм меня сметут./Но все же я смиренным слогом/Напомню русским об одном:/Смиряться надо перед Богом,/Но не смиряться перед злом!»

Её философия преисполнена святым чаянием спасения Отечества и спасения души, что взаимосвязано.

О любви Нина Васильевна рассуждает не одержимо-страстно, а со спокойным достоинством аристократки, умеющей взвешивать слова, ожидающей от своего избранника рыцарственности и понимания своих чувств. Это монолог требовательный, но требует она только, чтобы мужчина соответствовал своему предназначению – быть защитником, созидателем. Не согласна размениваться на тех, кто не равен ей по вере и преданности Родине. Желает видеть вокруг героев. Взывает к ним словно воплощение вечной женственности: «Ты говоришь: "Прощай, Славянка!" - /Прощаю. И благословлю:/Воюй! Горда твоя осанка/И взгляд, который я люблю!/Воюй. Мечом, крестом и словом./Не медли, ангел ждет, трубя./Ты не один в строю Христовом. -/"Иду, Славянка! За тебя!»

В её любовной лирике сталкиваются и взаимодействуют характеры сильные и благородные. Верность неколебима, супружество свято, а драма безответного чувства высока, как в давние времена: «Умен и одинок, и зол,/Ты насмерть с этой жизнью бился./Не я, а ты меня нашел,/Не я, а ты в меня влюбился.../И ум считается с душой -/Жизнь обрела успокоенье,/И миром завершился бой/С самим собою, во спасенье./На поле боя бытия/Белеют спелые колосья./А то, что не с тобою я,/Тем лучше. Выше дух возносит».

Я цитирую многие тексты не полностью, но думаю, и несколько строк могут передать суть. Вот необычный сюжет – мужчина защищает не просто свою женщину, а женщину-поэта: «Как дуэль? Неужели в наш век/Есть мужчины? Есть слово чести?/Черной речки кровавый снег/Убелился от этой вести.../Год прошел. Я спросить могу?/Пуля вынута - шрам, как мета./Почему не стрелял по врагу?-/«Чтоб читал он и чтил Поэта!»

Её тексты богаты мудростью, порождённой крепкой верой и правильным пониманием мира: « Не бойся старости - оттуда ближе Бог!», «От слабости твоя жестокость воли, Ведь сильные всегда великодушны», «Что тело без души? Холодный труп./А что душа без тела? Божья тайна», «И весь свой дар мы даром отдаем -/И не убудет дарованье Божье». «Не труд, а только наслажденье, Любовь и нежность ко всему - Вот что такое вдохновенье, И все ответствует ему!», «Не победить врага в бою земном,/Когда слабеем мы в бою духовном»,«Многобожие - суть безбожие,/Многовластие - суть безвластие», «Спасай Отечество - спасешь себя».

А вот это прелестное стихотворение я воспринимаю как автопортрет поэтессы и в то же время собирательный образ своей соплеменницы: «Приподнятый славянский нос,/И детский рот неискушенный,/И легкость русая волос, И лоб от мира отрешенный./Но шеи гордость и изгиб,/Плечей покатая картинность -/Не девственный, а женский тип./Но все-таки и в нем невинность./И взгляд души не подведен/Тенями красок и страстями,/Он чистотою огражден,/Как будто осенен крестами».

Но эта милая хрупкая хранительница очага и молитвенница не отворачивается от действительности, а встречает её прямым уверенным взором. Несмотря на объективное видение происходящего в России, Нина Карташова оптимистична. Она автор множества светлых стихотворений, которые передают настроение надежды, радости, единства с родной природой и горним миром, отражённым в ней, как в зеркале: «Этот запах снегов, запах хвойных лесов/И безгрешность смиренной природы./ Эти тихие звуки ее голосов,/Ход небесных, сияющих ровно часов,/Отмеряющих в вечности годы./Мир мой прост и спокоен, и благословлен./Все, что Бог подает - все во благо./Вот и ты примирен, вот и ты исцелен,/Слезы в радость - целебная влага».  

Силы можно черпать как в ненависти, так и в любви. Для Нины Карташовой ближе второе, как для глубоко религиозного человека. Поэтесса способна и в тумане уныния, окутывающем сегодняшнюю Россию, рассмотреть искры лучших чувств:

« Нет! Не могу отречься и предать/Вот этот мир, пусть тленный, но прекрасный,/Поверженный во зло и тем несчастный,/Но все-таки способный снова встать./Дано любить улыбки и цветы,/Весенний гром, пречистый воздух зимний/Любовью самой чистой и взаимной!/Дано живое чувство красоты...».

Она воспринимает жизнь не как драму, а как дар, за который должно благодарить Творца, потому что, несмотря ни на что, на земле всегда останутся и любовь, и верность, и справедливость, и отвага. Сделать правильный выбор должны мы сами. Посему «На эту страницу цветок заложи,/И лучшему, ближнему так и скажи:/Во имя добра удалимся от зла…». Звучит по-библейски просто.  

Исследую территорию поэзии. (Беседа с Михаилом Сипером)

Корреспондент. Михаил, Ваши строки «Я не хочу ни в чём участвовать, ведь я отдельный человек» – это воинствующий индивидуализм, вызов поэта толпе или нечто иное?

Михаил Сипер. Это скорее осознание того, что мой внутренний мир для меня важнее внешнего. Гонка за различными почестями или преимуществами, наступание (или наступление?) на себя с целью обретения каких-либо благ – это не моё. Стихи надо писать, а не суетиться. При этом я совершенно не возражаю против призов, премий, славы и прочих ярких заплат. Я для себя определил своё состояние: «Пассивное честолюбие». Мои друзья считают, что я не использую свои таланты и на четверть. Мне кажется, что они изрядно преувеличивают количество моих талантов. Просто они путают таланты и способности. Талант невозможно использовать не полностью. А вот способности – можно. Способности могут даже вообще не раскрыться, оставаясь где-то под спудом вредных привычек, самая главная из которых – лень. Но лень, хоть и вредная привычка, а всё же мной любима и желанна. Я предаюсь лени от всей души. Видимо, это и не даёт моим способностям раскрываться в полную мощь, чтобы привести меня к пирогам и пышкам. Конечно, на виллу в районе Лазурного Берега мне всё равно рассчитывать не приходится, да и на звонок из Нобелевского комитета я не надеюсь, но, может, чего-нибудь я в жизни бы и добился, если б не любовь к дивану… Но я отвлёкся.

Корр. Я пытаюсь увидеть в творческом человеке выразителя духа его нации. В ваших стихах много упоминаний о России, кажется, ностальгических. Вы российско-израильский поэт, израильский, или ощущаете себя гражданином мира?

М.С. Честно говоря, я никогда не пытался определить себя с этой точки зрения. Я, видимо, русский литератор, живущий в Израиле, беды, заботы и проблемы которого мне очень близки. Точно так же, как мне близки беды, заботы и проблемы России. Я знаю, что среди эмигрантов существует некая мантра: «А, мне наплевать на то, что в России, я там не живу». Это скорее для аутотренинга говорится, а ТВ-каналы российские всё равно просматриваются регулярно... Я внимательно слежу за происходящим в России, стараюсь быть в курсе литературной жизни и новинок. Да и общественная жизнь мне интересна, я ведь бываю ежегодно в России, и не только в Москве, а в глубинке, на Урале.
Честно говоря, ответ на ваш с виду простой вопрос вовсе непрост. И я отболтался, а не ответил. Что бы хотелось добавить? Я – человек, воспитанный и на русской литературе и на книгах Шолом-Алейхема. И на мировой литературе. И на «Житие протопопа Аввакума». И на «Привычном деле». И на «Сандро из Чегема». И на Библии. И на Торе. Поверьте, что всё это прекрасно сочетается, ибо содержит Мудрость. А она – одна на всех.

Корр. Вы – лауреат и победитель многих конкурсов, фестивалей, частый гость культурных мероприятий, а есть поэты-затворники. Вас привлекает азарт состязаний, желание путешествовать, новые впечатления или что-то иное?

М.С. Во всех конкурсах, фестивалях и турнирах меня привлекает живой дух общения. Весёлая, мудрая и весьма остроязычная компания, сложившаяся у нас за годы участия в турнире «Пушкин в Британии» – это лучше всех призов, почестей и наград. Разумеется, желание путешествовать тоже присутствует, но это вряд ли объяснит семикратное участие в «Пушкине…». Лондон-то я уже изучил изрядно. А вот хорошая компания талантливых людей – это ни с чем не сравнимо. Даже с азартом состязаний или медалями. Что поделать, люблю я умных и весёлых собеседников... А других не люблю.

Корр. Интересуются ли поэзий в других странах или зарубежные мероприятия собирают только русскоязычных авторов?

М.С.
На этот вопрос я не могу ответить, ведь я участвую в мероприятиях только русскоязычных. Правда, получение Золотой медали Франца Кафки в Праге и изучение моих стихов студентами-славистами в Норвегии показывают, что стихами интересуются и иностранцы. К сожалению, большинство иноязычных поэтов пишут верлибром, не давая себе труда поработать с размером и рифмой. А я сторонник классического стиха. Чем сильнее себя ограничиваешь, чем сложнее размер и рифма, тем красивее (в хорошем смысле слова) выходит произведение.
А про верлибр я так сказал не потому, что я отказываю верлибру в праве на существование, просто я его не понимаю. Я вообще много разных вещей не понимаю – оперу, балет, например. Наверное, это недостатки воспитания. Что поделать, меня воспитывал нижнетагильский двор. Зато пишу грамотно и без ошибок!

Корр. На мой взгляд, требования к песенному тексту и стихотворению разнятся, текст песни может быть более упрощенным. Для вас существует такое различие?

М.С. Да, конечно. Песня и стих – это родственники, но далеко не одно и то же. Стих можно перечитать, вернуться на строчку ранее, а песня должна «стрельнуть» сразу, причем, на слух. Поэтому текст песни, в отличие от стиха, должен легче восприниматься, а значит – не быть усложненным. Это не означает примитива, это означает, как говорил Пастернак, «неслыханную простоту». Лучшие из бардов этого достигли. К сожалению, подавляющее большинство авторов стихов для эстрадных песен перешли грань простоты и углубилось в дебри примитива. Есть буквально считанные поэты, пишущие для эстрады умные, простые и талантливые стихи. Например, прекрасный поэт Лилия Виноградова.

Корр. Вдохновение приходит само, либо нужна какая-то эмоциональная встряска или создание специальной обстановки: любимая музыка, ночь, крепкий кофе?

М.С. Вы знаете, я не люблю выспренных слов «творчество», «вдохновение»... Когда-то мудрый Михаил Анчаров предложил заменить красивое слово «творчество» чем-нибудь противно-мерзким, например, словом «фердипюкс». Каждый рад сказать, что занимается творчеством, а кто признается, что его свободное время занято фердипюксом?
Чтобы родился стих, должна начать свербить внутри какая-либо строчка. Гул какой-то внутренний. А от неё и пойдет стих. Сама же она может в окончательную редакцию и не войти, сыграв роль катализатора. А специальная обстановка тут не нужна. Приход этой строчки случаен и внутренен, от окружающей среды не зависит.

Корр. Вы романтик или реалист?

М.С. Я скорее романтик. Но мне не кажется, что понятия «романтик» и «реалист» – это противоположности. Одно другому не мешает. То есть, я вполне реалистический романтик. Как пел Александр Дольский, «и верить в сны и добрые приметы...». Для меня книга «Алые паруса» – великая вещь, нисколько не ниже «Войны и мира».

Корр. Многие поэты так и не нашли пристанища, где могли бы быть счастливы. Очаровательный Кфар Масарик – это райский уголок, где спокойно жить и легко творить, или так только кажется со стороны?

М.С. Это взгляд туриста. Есть тут масса своих проблем, как в любой точке, где живёт человек. Но для сочинительства это и впрямь неплохое место, даже со всеми его недостатками, впрочем, не очень многочисленными. Эдакая ближневосточная Малеевка с обязательным привлечением к труду. У меня, что самое главное, дома есть своя комната с книгами и компьютером. Кроме этого, моя работа (починка компьютеров в кибуце) позволяет тратить много времени на свои поэтические забавы. А это здорово, правда?

Корр. В своём блоге вы рассказываете о выступлениях сына. Видимо, он унаследовал ваш поэтический и музыкальный дар?

М.С. Это совсем другое. Он – рокер. Тяжёлый металл и прочее. Там и текст другой, я такое написать вряд ли смогу, мне не хватит энергетики, драйва. Это он сам в себе открыл. Ну, а музыкальный дар на него с небес упал, так как у меня совершенно отсутствует музыкальный слух. Медведь на ухо... Сын же сам сочиняет довольно мелодичную музыку, хоть и весьма тяжёлую на мой вкус. А тексты песен пишет на иврите и английском. И, между прочим, с рифмами и ритмом. Я его не учил.

Корр. Каких современных поэтов, на ваш взгляд, должны непременно знать читатели?

М.С. Я не могу сказать, что ДОЛЖНЫ знать читатели. Я могу только сказать, что я люблю читать. Из современных поэтов я очень люблю читать и перечитывать Алексея Цветкова, Тимура Кибирова, Игоря Иртеньева, Бахыта Кенжеева, Веронику Долину, Виктора Коркия, Вилли Брайнина, Максима Амелина, Алю Кудряшову, Марину Вирта, а также прекрасных поэтов творческого объединения «Ристалище» (Асю Гликсон, Наталью Резник, Александра Габриэля, Михаила Юдовского, Льва Вайсфельда, Михаила Пономарёва, Михаила Фельдмана, Марию Рубину и др.). Вот этих поэтов я бы ПОСОВЕТОВАЛ знать современному читателю. А уж что он выберет…

Корр. У вас замечательно получается проза, судя по рассказам и воспоминаниям. Не планируете серьёзно заняться этим жанром?

М.С. Я им занимаюсь параллельно. Но я люблю реальные описания, а не выдуманные. Например, путевые заметки, мемуары, эссе. В них реальность переплетается с моей фантазией, но всё-таки основа – реально происходящее. А написать вещь, которая будет полностью состоять из выдуманных героев, положений и ситуаций – этого я не умею. А то, что я не умею – я не делаю. Проза – это другой материк. Я пока что исследую территорию поэзии. Там много для меня белых пятен…

Корр. Как, на ваш взгляд, в обществе можно поддерживать интерес к литературе?

М.С.
Понятия не имею. Я читаю с 4 лет, постоянно и непрерывно. Мои друзья – тоже. А как это распространить на других людей, литературу не читающих и не уважающих, – я не знаю. И не уверен, что это возможно. Есть крамольная мысль – а нужно ли?
Я очень рано научился беглому чтению. Первым делом я прочёл восьмитомник Шекспира, восемь чёрных томов в кофейных суперобложках. Особенно мне понравились «Сон в летнюю ночь» и почему-то «Гамлет». Потом я стал подбираться к толстому красному тому, который мои консервативно-целомудренные родители от меня прятали в шкаф за стопы простыней. Том носил загадочное название «Декамерон». Читать приходилось урывками, так как книга постоянно перепрятывалась. Ни черта я не понял причину такой строгости, потому что книга была нудная и неинтересная. Но прочесть её мне удалось. А нечего было прятать... Потом, увидев старшего брата, читающего «Три мушкетёра», я перешёл на них. И всё. Завяз в Дюма. Это в пять лет... Атос, Портос и Арамис, д’Артаньян, Эдмон Дантес, лорд Винтер и Рауль де Бражелон заполнили мой лексикон и досуг. Затем настала очередь собраний сочинений Майн Рида, Жюля Верна, Купера, рассказов О.Генри и Джерома Джерома. Потом на меня обрушились и остались до сих пор со мной братья Стругацкие. Словом, обычное детство советского ребёнка...
Во дворе мои продвижения в чтении имели разнообразный успех. Иногда меня зазывали в гости, сажали рядом с великовозрастным балбесом – третьеклассником, совали мне газету и говорили: «А ну-ка, сбацай!». Я бацал без малейшей паузы, бегло и отчётливо. Через несколько минут подобного чтения балбес-третьеклассник получал оглушительной силы затрещину, и на него обрушивалась лавина родительского гнева: «Полудурок! В школе учится! Вон жидёнок и в садик не ходит, а читает! А ты буквы даже не все знаешь!!!» Я уходил во двор, через некоторое время там появлялся тот самый балбес, и я получал полностью гонорар за свой талант. Меня это ничему не учило, и всё повторялось. Так что битый я ходил часто. Битый, но гордый. Иногда вокруг меня во дворе садились кружком не умевшие или слабо умевшие читать, и я на память рассказывал им то историю алмазных подвесок королевы, то о побеге из замка Иф. Постепенно двор запал на чтение. Детей моего возраста или чуть старше было штук пятнадцать. Мы собирались компанией и шли через весь район в читальный зал детской библиотеки. Вы только не подумайте, что все пятнадцать были из интеллигентных культурных семей. Ничего подобного! Я жил в рабочем районе, и это были дети алкоголиков, бывших (и будущих) зэков, или совсем безотцовщина. Но они все стали читать! Мы устраивали игры во дворе (сейчас бы сказали, «ролевые») по прочитанному. Это не означает, что драки прекратились, или что все эти дети выросли и стали поголовно членкорами. Нет, большинство пошло проторённой тропой отцов, пополнив собой многомиллионный коллектив тружеников лесоповала. Впрочем, кого и когда чтение автоматически делало хорошим человеком? Разве что меня... А-а? Как я о себе, любимом!..  

«Не надо даже счастья...». О поэзии Бориса Рыжего.

Удивительно, что стихи Бориса Рыжего, столь естественные и безыскусные, сразу
смогли завоевать мир большой литературы. Божественная ясность — в этом сила
таланта, который бывает принят всеми, независимо от мировоззрений.
Успех Бориса нельзя объяснить ни новизной, ни оригинальностью: «Я прост, как три рубля».
Обаяние его поэзии складывается из мыслей и образов малозначительных, но
усиливающих друг друга в общей композиции. Хрупкая гармония царит в мире грубого
тусклого города и наивных чувств: «Клочок земли под синим небом // Неприторный и
чистый воздух. // И на губах, как крошки хлеба, // глаза небес: огни и звёзды.
// Прижмусь спиной к стене сарая. // Ни звука праздного, ни тени. // Земля — она
всегда родная, // чем меньше значишь, тем роднее». Куда же проще, что же проще,
а отзывается в душе.
Вековая беспричинная печаль, которая порой мучает нашего соотечественника,
толкая то ли спасти мир, то ли уйти в скит, то ли в запой, то ли умереть от
любви — счастливой ли несчастной — всё равно, озвучена им с пронзительной
ясностью и силой. И не осмыслена, не расшифрована, потому что Россию всё равно
не понять, а просто выплакана с нежностью к серым городам в фабричном дыму, к
обычным людям, к природе — чаще осенней, предвещающей стальную зиму. «Мне дал
Господь не розовое море, // не силы, чтоб с врагами поквитаться — // возможность
плакать от чужого горя, // любя, чужому счастью улыбаться».
Но там, где другой поэт проецирует свою печаль на всю страну, на общество, Рыжий
не прикрывается этими понятиями, говорит именно о себе и конкретных знакомых.
Примитивно, как в дворовой песне, но вдруг одна-две строки превращают текст в
шедевр.
Он говорит языком эмоций и ощущений, а не логических рассуждений. Мне поэзия
Рыжего напоминает ахматовскую, где что-то значит и «я на правую руку надела
перчатку с левой руки». Фрагменты впечатлений, удачно озвученные. История
обычного человека, рассказанная гением.
Он как будто понял и романтизировал своих сверстников из 90-х, расстреливавших
друг друга на бандитских разборках, без презрения став с ними в один ряд —
«земная шваль — бандиты и поэты». Думаю, потому что и выбора у него не
оставалось — это были друзья детства. Его стихи не лишены подростковой бравады,
вызова, но не кому-то старше, а кому-то благоразумнее, приземлённее,
расчётливее. Замечали вы, как лихо порой, хвастливо рассказывают знакомые о
количестве выпитого? И такое есть в стихах Рыжего. «Это пьяный Рыжий Борька,
первый в городе поэт». Думаю, и с Рубцовым Рыжего уже сравнивали: «...буду я и
каменный навеселе».
Его урбанистические пейзажи наивны, словно картины провинциального художника,
который не видел ничего красивее и может рисовать только это, но вкладывает душу
в свои работы. «…чтобы лес и река // в сентябре начинали грустить // для меня
дурака. // чтоб летели кругом облака. // Я о чём? Да о том: // облака для меня
дурака. // А ещё, а потом, // чтобы лес золотой, голубой // блеск реки и небес.
// Не прохладно проститься с собой // чтоб — в слезах, а не без».
В поэзии Бориса города столько же, сколько кладбища, а свиданий столько же,
сколько похорон. Две главных темы — любовь и смерть. Причём смерть,
рассматриваемая во всём мрачном антураже, зачастую соотносится с любовью — с
тем, что значил умерший для близких и что будет значить для них сам автор, когда
придёт неизбежное. Будут ли о нём скорбеть, будет ли он стоить сожалений и
искренних слов над могилой? «На чьих-нибудь чужих похоронах // какого-нибудь
хмурого коллеги // почувствовать невыразимый страх, // не зная, что сказать о
человеке...».
Рыжий постоянно «примеряет» на себя смерть, прокручивает варианты её: случайное
убийство, самоубийство, мирный уход в старости. Глядя на манекен в витрине,
девятнадцатилетний замечает спутнице: «Ты запомни его костюм, // я хочу умереть
в таком».
Он воспринимает смерть спокойно не оттого, что силён духом и готовит себя к ней
как самурай по совету «Хагакурэ». Это смирение человека, который знает —  будет
рано и страшно — без воли, без протеста, абсолютный фатализм. Молод для такой
мудрости с неотступной памятью о неизбежном уходе. И все в жизни случается на
фоне этой памяти — памятника в ограде, окружённой осинами. Небытие вписывается в
действительность инфернальным сквознячком, падением листьев и звёзд, эхом
траурных маршей, осознанием сиюминутности бытия. «...Пойду, чтобы в лицо так
давно // с предстмертною разлукою сроднился, // что все равно...».
Готовность отдать душу пронизывает всё в поэзии Рыжего — события, пейзаж. А
город более «смертелен», чем провинция, ибо живая природа здесь сдавлена
асфальтом и бетоном, окутана смогом. Поэзия ментального тупика среди ободранных
домов и облетевших деревьев, откуда можно уйти только вверх — по смерти. Все
промахи и преступления в тупике может оправдать только любовь.
Он часто пишет о том, как приходит к могилам друзей — каждому отдельное
стихотворение. Явление «готической» культуры на русской почве, танатофилия —
увлечение символикой смерти. На самом деле эсхатология в творчестве Рыжего имеет
тот же источник, что и мрачные депрессивные творения некоторых отечественных
классиков, где «маленькие» люди маются в беспросветности глухомани или трущоб —
российская действительность. Порой появляется человек, превращающий это отчаяние
в строки, картины, мелодии. «Попрощаться бы с кем-нибудь, что ли, // да уйти
безразлично куда // с чувством собственной боли. // Вытирая ладонью со лба //
капли влаги холодной. // Да с котомкой, да с палкой. Вот так, // как идут по
России голодной // тени странных бродяг».
В стихах Рыжего силён фатализм задворок, провинции, где знают — лучше не станет,
но может быть хуже. Впрочем, это не зависит от нас. Только откуда-то свыше — от
власти ли, от Бога… Что же остаётся — водка, случайная драка, любовь. А
настоящего счастья нет и неизвестно, в чём оно заключается. И как писал Георгий
Иванов «никто нам не поможет // и не надо помогать».
Я уеду в какой-нибудь северный город,
закурю папиросу, на корточки сев,
буду ласковым другом случайно проколот,
надо мною расплачется он, протрезвев.
Знаю я на Руси невесёлое место,
где весёлые люди живут просто так,
попадать туда страшно, уехать — бесчестно,
спирт хлебать для души и молиться во мрак.
Там такие в тайге замурованы реки,
там такой открывается утром простор,
ходят местные бабы, и беглые зэки
в третью степень возводят любой кругозор.
Ты меня отпусти, я живу еле-еле,
я ничей навсегда, иудей, психопат:
нету чёрного горя, и чёрные ели
мне надёжное чёрное горе сулят.
Лирический герой Рыжего свободен от какого-либо предназначения, цели, он как
цоевский «Бездельник», человек лишний, но не озлобленный, болтающийся по белому
свету в беспричинной печали. Внутренний смысл его стихов вполне
обывательски-общечеловеческий, ведь не считать же серьёзным протестом против
обыденности периодические уходы в хмельной дурман. Протестующий что-то
предлагает, но Рыжий не предлагает ничего. Это поэзия созерцания, не
претендующая на особую философию. Она построена на капризном перебое эмоций, на
интуиции, на случайных порывах.
«Повторяю: добрее // я с годами и смерти боюсь. // Я пройду по аллее // до
конца, а потом оглянусь. // Пусть осины, берёзы, // это небо и этот закат //
расплывутся сквозь слёзы // и уже не сплывутся назад».
Нет надежды на прозрение, просветление, преодоление. Находится и оправдание
этому:
«Зеленый змий мне преградил дорогу // к таким непоборимым высотам, // что я
твержу порою: слава богу, // что я не там...».
Не в силах преодолеть ощущение смертности он попытался полюбить его, сродниться
с ним. Рыжий смотрит на жизнь не как на осуществление надежд, а как на умирание.
«Похоронная музыка/на холодном ветру./Прижимается муза ко // мне: я тоже умру.
// Духовые, ударные // в плане вечного сна. // О мои безударные // “о”, ударные
“а”. // Отрешенность водителя, // землекопа возня. // Не хотите, хотите ли, // и
меня, и меня/до отверстия в глобусе // повезут на убой // в этом желтом автобусе
// с полосой голубой».
Я читала статьи, посвящённые последним предсмертным стихам русских классиков. А
у Рыжего всё творчество — предсмертно, всё у последнего края. Вот поэтому «не
надо даже счастья», раз счастье так хрупко, ненадёжно перед лицом Вечности,
которая всё расточит в пустоте.
У меня нет любимых поэтов, есть любимые стихи. В творчестве Рыжего тоже отмечаю
такой текст, квинтэссенцию депрессии, когда все отбрасываешь, непонятно почему,
даже руку помощи. А вот почему — в этом свобода, в этом гордыня, когда унижает
сочувствие и понимание. И сгинуть — красиво. Бессмысленный вызов романтика.
Иррациональный героизм изгоя. «Некоторые жизни созданы для того, чтобы их
прос.али…» — грубо заявляет Чарльз Буковски, для которого «лучшие зачастую
кончают самоубийством // просто, чтобы свалить // а те, кто остался // так и не
могут понять // почему кто-то // вообще хочет // уйти // от // них».
Ничего не надо, даже счастья
быть любимым, не
надо даже тёплого участья,
яблони в окне.
Ни печали женской, ни печали,
горечи, стыда.
Рожей — в грязь, и чтоб не поднимали
больше никогда.
Не вели бухого до кровати.
Вот моя строка:
без меня отчаливайте, хватит —
небо, облака!
Жалуйтесь, читайте и жалейте,
греясь у огня,
вслух читайте, смейтесь, слёзы лейте.
Только без меня.
Ничего действительно не надо,
что ни назови:
ни чужого яблоневого сада,
ни чужой любви,
что тебя поддерживает нежно,
уронить боясь.
Лучше страшно, лучше безнадежно,
лучше рылом в грязь.
И ещё сильное впечатление на меня оказал этот образ:
«Не гляди на меня виновато, // я сейчас докурю и усну — // полусгнившую изгородь
ада // по-мальчишески перемахну».
Представился мне сад-ад, где вечная поздняя осень, и на чёрных ветвях дрожат
несколько жёлтых листьев. Из тёмной глубины пахнет влажной земляной прелью, и
туда, перемахнув покосившийся трухлявый забор, уходит молодой поэт. Сад —
противоположность цветущему яркому раю.
Восприятие реальности поэтом столь беспросветно, что любое иное измерение
занимательнее. Несмотря на картины простого грубого быта, иногда возникает
впечатление ненастоящести окружающего, потому что читатель вслед за поэтом
чувствует: где-то есть действительно настоящее, вечное — в яблоневом саду рая и
за полусгнившей изгородью ада. Но не на земле, где всё до ужаса минутно,
ускользающе.
«…Воду ржавую хлещешь из крана, // и не спится, и бродишь всю ночь // коридором
больничным при свете // синем-синем, глядишь за окно. // Как же мало ты прожил
на свете, // неужели тебе всё равно?» Этот мотив — всё равно, ничего не надо,
оставьте в покое — повторяется в стихах Бориса и, наконец, утверждается его
смертью — действительно, чем дорожить, если всё так временно и хрупко.
Самоубийство — отречение от мира наоборот — не для Бога, а для другой силы.
Заметьте, известные поэты дореволюционной поры при всех депрессивных мотивах
творчества редко завершали жизнь суицидом, объяснение просто — религия
запрещает. Губя тело, страшились погубить душу. Постреволюционных поэтов это не
пугает. Мы можем рассуждать о высшем измерении, но на самом деле полагаем:
умереть — это как выключить свет... «Я часто дохожу до храма, // но в помещенье
не вхожу —  // на позолоченного хлама // горы с слезами не гляжу. // В руке, как
свечка, сигарета. // Стою минуту у ворот. // Со мною только небо это // и
полупьяный нищий сброд. // А ты, протягивая руку, // меня, дающего, прости // за
жизнь, за ангелов, за скуку, // благослови и отпусти. // Я не набит деньгами
туго. // Но, уронив платочек в грязь, // ещё подаст моя подруга, // с моей
могилы возвратясь».
Неизвестно, куда привёл бы Бориса его дар. Вряд ли поэт, весь массив текстов
которого проникнут вниманием к переживаниям реальных людей, мог увлечься
отвлечёнными стилистическими экспериментами в ущерб смыслу и сюжету. Им уже был
обозначен основной вектор творческого направления: «Не верю в моду, верю в жизнь
и смерть. //  Мой друг, о чём угодно можно петь //. О чём угодно можно говорить
— // и улыбаться мило и хитрить. //  Взрослею я, и мне с недавних пор //  
необходим серьёзный разговор //. О гордости, о чести, о земле //, где жизнь
проходит, о добре и зле».
В коротких любительских фильмах о Борисе Рыжем, где с ним беседуют, где он
читает стихи на фоне тусклой зимней природы, можно заметить, какой детской
доверчивостью, открытостью, добротой он лучится. Молодость без маски цинизма и
гордыни рано добившегося признания. Мало таких людей...
Особой загадкой для читателей и критиков стали строки «Что убьет тебя, молодой?
Вина. // Но вину свою береги. // Перед кем вина? Перед тем, что жив…». Что это
за вина? В чём причина её? Аналогичную мысль я заметила в другом стихотворении —
«И вроде не было войны»: «А жизнь, что жив, стыдом полна». Значит, настроение
это не случайно, часть философии автора. Объясняет его уход. Почему он умер: не
потому ли, что попытался взять на себя всю печаль этой земли, как берут на суде
чужую вину?

Любовь земная и небесная. (О поэзии Тимура Зульфикарова)

Философия одной из мировых религий гласит, что весь мир создан из букв. Мир – текст, бесконечно длящийся в пустоте, где подобран ритм историческим событиям и стиль человеческим судьбам. Поэзия Зульфикарова – эхо необъятного вселенского текста,   бесконечно сложной мелодии жизни.
Как декламировать Зульфикарова? Это не привычные нам стихи с короткими фразами и выраженным ритмом и это не песни в привычном нам смысле. Я вспомнила, как в детстве бабушка учила меня читать Псалтырь, акафисты – у этого напевного речитатива был свой размер, подразумевались особые модуляции голосом. Для декламации Зульфикарова нужно нечто подобное – не песня и не проза, заклинательный, молитвенный мотив. Но это молитва, преобладающие эмоции которой не уныние и раскаяние, а страстная любовь к миру и людям, духовная и чувственная, земная и небесная. Правда, менее всего мне нравятся тексты, где Зульфикаров обращается к реалиям современной России, этим заземляется его высокий стиль. Достойны ли жалкие политики того, чтобы отразиться в зеркале такого мастера? Кто помнит имена царей, при которых жили и творили Низами, Фирдоуси, Хайям? Народу памятнее их персонажи.
Лирический герой Зульфикарова – не плоский схематичный рисунок, а мыслящий  эмоциональный индивидуум, наделенный устойчивыми психологическими характеристиками. Он любит жизнь, свободу, красавиц и вино, странствия и знания. Взрослея, становится мудрецом, философом, проницательно и милосердно  взирающим на окружающих. Основная идея, та нить, на которую нанизаны сюжеты поэта – путь духовного роста человека через его детство, взросление, старость. Старость – время достижения совершенства, обретение всех чаемых знаний, когда взгляд, наконец, видит истинную суть вещей и чувств. Такая старость – то, зачем люди приходят в мир.
Но есть и вторая мудрость – мудрость младенца. Мудрость старца – плод долгих раздумий, тяжёлого опыта. Мудрость дитя – безоблачное доверие, невинность и доброта. В «Книге детства Иисуса Христа» именно о второй мудрости говорят возле Креста люди: «Он был и остался Дитя, Агнец, Младенец… Мы казнили, распяли Младенца… Мы казнили долгое непреходящее, лучезарное Детство… Мы не простили Ему, что стареем, болеем, ветшаем, рушимся, а Он остаётся Младенцем… И, как всякое Дитя, Он излучал великую беззащитную любовь, и льнул ко всем коленям и упирался в подолы всех жён и талифы всех мужей… Он любил и любит всех и ждал ответной любви, а мы любовью оскудели». И об этом же «Вход Господень в Иерусалим»: «А Он и был тридцатитрёхлетнее Дитя которого все человеки чистые как матери блаженные лелеяли ласкали провожали привечали уповали… И на Его вселенской ладони как игрушка детская лежал витал плыл весь весь пыльный еще слепой еще заблудший Иерусалим слепых могил».
Каждый служит Богу тем даром, который получил. Тимур Зульфикаров служить своим талантом, который обретает пророческую силу. Приметы индивидуальной биографии таких поэтов, редких избранников Вечности, в их творчестве вольно или невольно обобщаются до всечеловеческой парадигмы, а каждый факт и деталь превращаются в символ. Кстати, к этому стремился Юрий Кузнецов, стараясь вернуть образу поэта значение мифологическое. И Зульфикаров создал свой миф - даже в обыденной жизни он говорит столь же красиво и мудро, как герои его книг, и также знает, видит Азию и Русь, где главное для него не красота природы и величие древних памятников, а люди. Он - странствующий между этими мирами мудрец, пытающийся образумить и примирить издревле расколотое противоречиями общество.

Зульфикаров идеализирует русский народ. Он воспевает его совершенство и оплакивает его ошибки, в которых обвиняет других. Его «русский божий необъятный человек» забывает о свих бедах, о своём горе и рыдает о далёком Ираке», он светел и безупречен в глубине своей души, но сбит с пути, обманут, ограблен:  «Надо всё время твердить себе: - это мой народ! Это мой русский человек! Брат!... Мой! Мой! Мой!.. И всё русские люди – мои братья! Да! На всей огромной кишащей человеками планете, только они говорят на моём родном русском языке, и только они понимают меня, а я чую их душу, а они – мою! Если встретишь ты русского чужого человека – то полюби, обласкай, приветь, приюти его… Если ты будешь любить себя только себя и своих ближних – то умрёшь бесследно, и имя твоё умрёт, а если ты будешь любить всех людей русских, весь свой рассеянный, наивный, нежный, потерянный в адово наше Смутное время русский народ, - то будешь бессмертным», - говорит он в «Обращении к русскому человеку».  Но так же горячо и убедительно взывает и к таджикскому народу в поэме «Тысячелетний караван благородных согдийцев», написанной под впечатлением Гражданской войны в Таджикистане: «Разве букет разноцветных роз не прекраснее роз одного цвета? Разве красные, и белые, и золотые розы должны спорить и воевать друг с другом? Разве мужество кулябцев, мудрость ходжентцев, доброта памирцев, стойкость гармцев – это не наше общее таджикское богатство?... Мы – народ-дитя. Мы наивны. И в этом наша сила и слабость. Я думаю, только два народа после разгрома СССР остались наивными, доверчивыми. Это русские и таджики».
Азия Тимура Зульфикарова – арийская, носительница нордического в своём истоке духа. Поэтому в его стихах она так естественно сливается с Русью. Родина в поэзии Зульфикарова - синтез России и Таджикистана в их лучших проявлениях, существующая только в его романтическом воображении. И сам поэт в своих призывах к примирению порой наивен, так наивен человек любящий, который готов прощать и не замечать недостатки и противоречия дорогих сердцу людей и народов.

Любовь земная и небесная пронизывает сюжеты Зульфикарова. Любовь к деве, любовь к матери, страсть к познанию мудрости. Это чувство – солнечная кровь его поэзии, первозданная сила. Женские образы у Зульфикарова не просто прекрасны, они сексуальны. Их тела манят, притягивают, заставляют думать о наслаждении. Это «Тысяча и одна ночь», сочинённые философом. Борьба мудрости и чувственности и победа второй, потому что о ней говорится больше. «В реке купались, плескались атласные шелковые полунагие, а иногда вдруг и ослепительно упоительно нагие ярые девы спелотелые алчногрудые, алчногубые, алчноногие. Одна живоатласная спелоспелоспело лядвейная вышла из изумрудной реки и лоснящаяся легла на песок дремучий близ двух мудрецов жародышащая, и легла, возлегла затаенно... Козьи безвинные бездонные нагие наглые изумруды глаз ее глядели лакомо доверчиво преданно на старцев переспелых от воспоминаний».
Порой упоение страстью долженствует просто выразить чувства автора, что характерно для его ранних произведений, где на лоне природы предаются неге разные персонажи: монахи, разбойники, цари, воины, пастухи, и бесчисленные девы. Эти образы дев напоминают о богинях, они - сама победная торжествующая жизнь, к ним одержимо стремятся и нищие и облечённые властью, и юнцы и старцы. Перед ними бессильны схимники и завоеватели. От картин пасторалей автор перешёл к картинам эпическим, которые ещё предстоит расшифровывать и разгадывать через столетия литературоведам, но по-прежнему обращается к читателю через эмоции. Любовь не толкуется им только как стремление к чувственному наслаждению, это взаимопроникновение двух духовных миров, диалог характеров и событийность судеб. «Древние опьяненные суфии говорили и говорят ныне пьяно пыльно туманно на пыльных пьяных туманных дорогах, что Рай – это и есть бесконечное опьяненное Соитье совокупленье сотленье совладенье сотеченье совпаденье слиянье сотворенье мужа и жены, где Двое стали Одно, а потом Одно стало Три». Его возлюбленные – центры Вселенных, окружённые созвездиями чудес и тайных знаков, предсказанные, вдохновляющие, совершенные – девы, несущие в себе обещание материнства и вечности. Сила торжествующей женственности, которой служит лирический герой. «И кто женщину постиг?.. И женщина, жена - Коран мужей, мужчин?»
Образ матери в поэзии Зульфикарова окутывает теплом, заботой и нежностью. Мать – личность яркая, сильная и в то же время милосердная, как сама Россия. Утешительница и защитница. Её образ родственен образу Богоматери в народном представлении, которую не раз воспевал поэт: «Дивноступающая росодательная тишайшая Сошественница Богоблаженная Богородица/В дивноструящемся византийском летнем неоглядном лазурном сквозистом июньском плате-омофоре/Грядёт, плывёт царит парит в переславльском снежном дымном зимнем поле поле поле/… Матерь кого ищешь да жалеешь в вьюжном мартовском ополье поле перлов жемчугов снегов струящихся пуховых? Или стозвонный затерянный златогребень? Иль немой святой заблудший пьян народ мой?» И даже не лик Богородицы, а «Лик Бога является в лице матери склонившейся над колыбелью».
Взгляд Зульфикарова на религию отчасти близок мне – он считает, что все религии это лестницы в небо, и я думаю, что все религии – пути к одному Богу или Высшей силе.
«От Индуизма – остались Колесо сансары да радостные пляшущие боги
От Буддизма – остались вечные гимны да нирвана под древом «бодхи»
От Иудаизма – остались вечные скрижали, базары и беседы с Богом
От Христианства – остались кресты, молитвы любви и гефсиманские оливы
От Эллинизма – остались амфоры, академии и мифы
От Зороастризма – остались костры, звёзды и загробные грифы
От Ислама – остались Великая Книга в руках у Аллаха, паранджа – хранительница чистоты жен, верозащитный Меч и мужи, не боящиеся умереть за Веру…
И всё это – Ты!.. О Боже!.. О Господь необъятный мой!..
И всё это со мною… в душе моей…»
Или:
«- В России – я православный
В Азии – мусульманин
В Индии – индуист саньясин монах
В Китае – буддист
В Израиле – древний иудей
Я алчу всех вер и всех дорог…
И там где смерть застанет меня – у того храма утихнет в исходе жизнь моя»…

В поэзии Зульфикарова мирно уживаются боги и пророки, что характерно и для других крупных поэтов, которым тесно в рамках одной религии. Но у тех  увлечённость одной религией сменяет другую, как, например, у Алексея Широпаева. У Зульфикарова же боги и пророки мирно соседствуют, как бы с высоты свой мудрости взирая на враждующих во имя них человеков. И приходит понимание, что на самом деле эти высшие существа в его поэзии -  одно. «На свете есть только две партии – партия Бога и партия Сатаны» - мне показалась великолепно-лаконичной и точной эта фраза Тимура Касымовича.
Но не только монументальные полотна, запечатлевшие великих пророков, древних воителей и старинные города, создаёт Зульфикаров. Ему подвластна любая тема и становятся ярким поэтическим полотном скромные образы - «древляя родимая сиротская изба над обрывом», «тысячелетние раздумья однодневных бабочек», «заблудший дымчатый ёжик» и «ночная степь, исполненная летучих тучных звёзд». Скромный пейзаж начинает играть переливами всех красок роскошной поэтической палитры. Одно слово, заключающее в себе спектр значений, разворачивается словно бутон, превращаясь в цветок с тысячью лепестков. Псалмы и восточная поэзия Средневековья, русская народная песня и апокрифы придают поэзии Зульфикарова неисчерпаемость смыслов, красок и многозвучия. Его описания природы поражают тонкостью наблюдений, точностью деталей, изысканной пластичностью и заставляют по-новому смотреть на обыденные явления – вьюгу ли, дождь ли, степной путь или лесную чащу. «Русь безглагольная», «поле колыбельное», «податливый камыш», «колодезная ночь», «хищная пена», «невинный снег» и «алмазно-вспыльчивый ручей». Для усиления эмоций используются повторы, всесторонне, подробно описывающие одно явление. Характерная черта зульфикаровского стиля — перечисления, которыми усиливается экспрессия, энергетика текста. Они поддерживают друг друга, подталкивают, словно набегающие морские валы или катящиеся с горы камни. «Я проснулся в дымучих златоопадных златолистобойных златожелудёвых златотуманных  златоклубящихся тульских сентябрьских лесах», «пуля рьяная повальная чекистская привольно сатанинская», «в беспробудном самогонном сонном пьяном утлом древлерусском ливне», «святые холщовые льняные простодушные крестьяне-пахари».
Каждый текст Зульфикарова сплетён из множества нитей, словно замысловатый орнамент, где сложность узора заключена в рамки гармонии. Как и в библейской поэзии, основой является не рифма, не ритм, а строфа, наполненная перекличкой звуков и многослойностью смыслов. Его поэзия - сокровищница, где среди янтарей Запада, лалов Востока, жемчугов Юга и алмазов Севера таятся древние монеты с профилями забытых царей, скифская пектораль, рязанский колт с соколом и простой медный крест. Но эстетическое богатство слога не затеняет этических принципов, утверждаемых поэтом…
Не каждому понятна такая литература. Зульфикаров предлагает альтернативный путь русской поэзии - как будто после Бояна не было Державина, Пушкина, Лермонтова, и тысячи мастеров не утверждали строгости твёрдых форм построения стиха, а главным жанром осталась былина, вольная и долгая, как равнинная река, и духовный стих, философский, умиротворяющий. Он дал речи свободное течение, не ограниченное рамками размеров и рифм. Восстал против окаменевших канонов. Вы скажете, что сейчас многие пишут верлибром. Это так, но их поэзия строится не на фундаменте традиции, как у Зульфикарова, а на песке сиюминутности, тексты выдают заурядность личностей авторов, неспособность создать собственную философию, стройную систему воззрений на мир. Большинство поэтов, населяющих толстые литературные журналы, занимаются перепевом уже сказанного. Не надо подражать. Поэты, учитесь у Зульфикарова! Учитесь быть особенными, исключительными, не похожими на других.



Новости
19.11.2019

Быков отмежевался от Полозковой

Известный писатель сообщил, что никогда в жизни не дружил с нею.
19.11.2019

О книгах и о разведке

В Булгаковском Доме пройдет творческий вечер писателя и разведчика Михаила Любимова.
18.11.2019

В Петербурге продадут квартиру Пушкина

Именно в ней Александр Сергеевич написал «Капитанскую дочку».
18.11.2019

Орлуша финансирует АТО

Российский поэт признался в том, что перечисляет деньги украинской армии.
18.11.2019

Юрий Поляков в Библио-Глобусе

Встреча с писателем состоится в книжном магазине 19 ноября.

Все новости

Книга недели
Самый объёмный за всю историю

Самый объёмный за всю историю

Вышел самый объёмный за всю историю выпуск «Дня поэзии»
Колумнисты ЛГ
Евстафьев Дмитрий

Чего хочет народ

Публикация результатов соцопроса Левада-Центра и Фонда Карнеги взбудоражила обще...

Крашенинникова Вероника

Фигура умолчания

Прошёл День народного единства. Празднику 15 лет, а народной любви и признания о...

Неменский Олег

Маша от Зеленского

Развод сил на пробных участках в Донбассе – это своего рода военный балет, никак...

Крашенинникова Вероника

Что видят, то и бредят

Если посредством сцены распространять нравствен­ный упадок, жестокость и насилие...

Макаров Анатолий

Ботинки и воронки

Наши телеведущие не смотрятся как нуждающие­ся.