САЙТ ФУНКЦИОНИРУЕТ ПРИ ФИНАНСОВОЙ ПОДДЕРЖКЕ ФЕДЕРАЛЬНОГО АГЕНТСТВА ПО ПЕЧАТИ И МАССОВЫМ КОММУНИКАЦИЯМ.

Памяти друга и коллеги

13.11.2019
Памяти друга и коллеги 40 дней как ушел давний сотрудник «Литературной газеты», замечательный фотограф Евгений ФЕДОРОВСКИЙ.

Уникум

06.11.2019
Уникум Лев АННИНСКИЙ как явление.
О том, «каким он парнем был», вспоминает Александр НЕВЕРОВ.

Я помню его в слезах

03.11.2019
Я помню его в слезах Владимир БУШИН вспоминает Илью СЕЛЬВИНСКОГО и таинственные детали его биографии.

Позывной: Москвич (часть вторая)

15.11.2019
Позывной: Москвич (часть вторая) Продолжаем публиковать фрагменты записок русского добровольца – московского предпринимателя, отправившегося летом 2014 года на войну в Донбасс.

Во тьме грядущих новостей

09.11.2019
Во тьме грядущих новостей Стихи Нины ЯГОДИНЦЕВОЙ отличаются не только тщательной отделкой, но и пронзительной лиричностью.

Все равно продолжается жизнь

02.11.2019
Все равно продолжается жизнь Евгений СТЕПАНОВ не только поэт, но еще и редактор. А также издатель. И это не могло не отразиться в его стихах.

Мастер-класс главреда "Литгазеты" Максима Замшева на Пушкинфесте

Смотреть все...

Встреча российских и армянских ученых

18.11.2019
Встреча российских и армянских ученых В Москве отметили 150-летие Комитаса и Ованеса Туманяна.

«Вы здесь ходите по золоту…»

16.11.2019
«Вы здесь ходите по золоту…» Юрий МАРТЫНЕНКО о 70-летии писательской организации Забайкалья.

«Я – неоромантик!»

13.11.2019
«Я – неоромантик!» Концерты Государственного симфонического оркестра Татарстана под управлением Александра СЛАДКОВСКОГО – всегда праздник.
  1. Какие разделы Вас больше привлекают в «Литературной газете»?

Мигранты и демография

17.11.2019
Мигранты и демография Приезжие отнимают рабочие места у коренного населения, отмечает журналист и редактор Павел ПРЯНИКОВ.

Запад им поможет

11.11.2019
Запад им поможет О комичном «Форуме свободной России» в Литве высказывается Андрей ПЕСОЦКИЙ.

Профессор о профессоре

05.11.2019
Профессор о профессоре Иван ЕСАУЛОВ размышляет о природе русофобских высказываний Гасана ГУСЕЙНОВА.

Чертополох. Заметки о жизни и литературе - Сообщения с тегом "искусство"

  • Архив

    «   Ноябрь 2019   »
    Пн Вт Ср Чт Пт Сб Вс
            1 2 3
    4 5 6 7 8 9 10
    11 12 13 14 15 16 17
    18 19 20 21 22 23 24
    25 26 27 28 29 30  

Мир в душе, православие на экране.

*   *   *
В сложные периоды жизни некоторые выбирают юмористические фильмы и радиопередачи, чтобы дистанцироваться от суровой действительности. А я обращаюсь к искусству на религиозную тематику, как называю его, «душеспасительное». На днях набрала в поисковике Яндекса строку: «православный художественный фильм». Наверное, после впечатлившей меня книги отца Тихона Шевкунова «Несвятые святые» захотелось погрузиться в атмосферу  фильма, похожего по духу, по обстановке на это произведение. Увидела много ссылок на белорусский сериал «Притчи» (2010-11 г), анонсированный как лирическая комедия. Конечно, запомнились мне и знаменитый «Остров», который я не раз пересматривала, и фильм «Поп» по роману Александра Сегеня, но это работы другого типа, более сложные и философские. «Притчи» же рассчитаны на семейный просмотр, понятны и подростку, тем не менее, в них есть тепло и очарование задушевного разговора. Разумеется, не стоит пересказывать весь сериал, разве что начало. Наверное, лучший его персонаж — рыжий недотёпа-послушник, которому ой как далеко до монашеского идеала. Свои недостатки он врачует под руководством духовника обители, мудрого старца, нередко оказываясь в комедийных ситуациях.
Вот стоит этот хлопец с простоватой физиономией на пороге собора перед богомольцами и туристами, завершая экскурсию по обители. И слышит похвалы благодарной слушательницы, которая превозносит до небес его красноречие. Кругом пошла голова послушника от льстивых речей бабы: «Вы талант! Вам книги надо писать!» И вот уже он объят гордыней, упивается своим величием, забыв обо всём. Духовник примечает, в какое искушение впал его рыжий подопечный и приказывает тому пойти на кладбище, где встретив похороны, обругать покойника последними словами. Послушник в недоумении, тем не менее, он отправляется в путь. И вот уже навстречу ему движется катафалк, на бампере которого стоит портрет с совершенно уголовной физиономией почившего, а следом идут плечистые «братки» в темных очках. Звучит похоронный марш, напоминающий «Мурку». Не по себе становится послушнику, но, укрепившись духом, он начинает поносить покойника, за что получает взбучку. Вернувшись в обитель, прикладывая алюминиевую ложку к «фонарю» под глазом, послушник в смятении слышит второй приказ духовника — снова пойти на кладбище, и при виде похорон похвалить покойника. Озадаченный послушник, преодолевая желание повернуть обратно, всё же является на погост и встречает очередную похоронную процессию. Теперь он начинает говорить о том, сколь праведно жил почивший. Но родственники покойного явно не разделяют мнение послушника - по одному виду измученной вдовы ясно, что был умерший, к примеру, злостным пьяницей и дебоширом. И вот уже второй глаз нашего героя украшен «фонарём». Вернувшись в обитель, он видит духовника, задающего риторический вопрос: «Ну что, как ответили покойники на твою хулу и похвалу? Были рады или разгневались?» На что послушник естественно отвечает, что покойники никак не отреагировали. Вот таким и должен быть монах — как мертвец равнодушным и к одам в свою честь, и к осуждению, - поясняет старец.

«Господи! Почему ты не слышишь нас? — вопрошает священник в следующей серии. — Люди ходят в церковь, молятся, но им не становится легче...». Фильм «Притчи» даёт на это свой ответ, и он показался мне на удивление знакомым — такую же по смыслу историю рассказывала мне бабушка. Был в её селе верующий старичок Пётр Григорьевич. Считался прозорливым. Как-то после богослужения стоял он на крыльце новой церкви и к нему вышел молодой батюшка отец Сергий. Петра Григорьевича он уважал и часто с ним беседовал. Вот и сейчас радостно произнёс:
- Как много народа было на службе! Что значит, люди возвращаются к Богу!
- Были, но не молились. - Отвечал Пётр Григорьевич.
- Как это? - Изумился батюшка. - Усердно крестились, каялись, святых Христовых тайн причастились. Вот, к примеру, Мария. - Он указал на местную богомолку.
- Мария всю службу пироги пекла. - Отвечал Пётр Григорьевич. И на изумленный взгляд батюшки пояснил. - У неё дома тесто поставлено, она обдумывала, что из него состряпает.
- А Иван? - Батюшка кивнул в сторону мужичка средних лет, который выходил из церковных ворот.
- Иван гроб делал.
- Господь с тобой! - Ахнул батюшка.
- У него соседка при смерти, вот и ждёт столяр заказа.
- А Егор?
- Картошку продавал. Всё думал, какую цену назначит на рынке.
- А что же делал я? - Осторожно спросил батюшка. Пётр Григорьевич тяжело вздохнул, но не замедлил с ответом:
- Ты, отец Сергий, машину ремонтировал.
- Как? Не может быть! - И тут батюшка, устыдившись, вспомнил, что и впрямь во время исповеди нет-нет да и вспоминал о своей новенькой легковушке, которая почему-то стала барахлить...
Чего ждёшь от притчи? Простой житейской ситуации, приводящей к серьёзному выводу.
Сочетания народной мудрости и религиозных ценностей. И белорусский сериал выполняет свою задачу.
А есть ли православное кино в России? Сейчас в Сети действуют христианские онлайн-кинотеатры. Я внимательно ознакомилась с репертуаром и начала просмотр, но, к сожалению, большинство фильмов не вызвали ожидаемых эмоций. Заметила, что многие режиссёры, задумавшие православный фильм, снимают картины, напоминающие нотации - словно с экрана строгий учитель пальчиком грозит зрителю. Таков, например, фильм «Цена», о девушке, изменявшей бедному, но честному мужу с пожилым бизнесменом.  Недосмотрела фильм «Орда» (2011 г) - надо уметь заинтересовать зрителя, иначе в памяти не остается ничего, кроме грызущих мясо страшных кочевников, время от времени убивающих друг друга и пленников. Я не кинокритик, а зритель, и смотрю то, что мне нравится, а не то, что должно. После завершения хорошей ленты, бывает, ты ощущаешь, что жил в ней, находился среди её персонажей, новыми глазами смотришь на окружающий мир. До такого впечатления было далеко.

Или начавшийся эпизодом с навязчивой ноткой толерантности сериал «Спас под берёзами»(2003 г). Конечно, режиссёр имеет право ставить перед собой такую задачу, как воспитание зрителя, но когда это напоминает нудное зудение навязчивой мухи, хочется просто завершить просмотр ленты, не ожидая от неё ни прорыва в горние выси, ни просто яркого впечатления. «Мыльная опера» с елеем. Но неплохим оказался сериал «Батюшка»(2008 г), главный герой которого, моряк, вернувшийся на малую родину, человек бывалый и по-своему мудрый, восстановил там церковь и стал священником. Вроде бы, банальный сюжет. Но бытовые ситуации и персонажи не казались выдуманными, шаблонными, общее настроение созидательное, оптимистичное. Кстати, одну из ролей в картине сыграл Юрий Шевчук, там звучит и его песня, которая прежде была мне незнакома. Сериал «Отец Матвей» (2014 г), о священнике молодом, немного наивном, но деятельно помогающем прихожанам - ему приходится выступать даже в роли детектива, например, в случае, когда он доказывает, что человек погиб от несчастного случая, а не совершил суицид. Хотя то, что все три сериала начались с ремонта церкви — уже определенный шаблон.
Сериал «Секта»(2011 г) рассказывает о судьбе девушки, попавшей под влияние проповедника-афериста. Когда-то эта тема была популярной, как правило слово «секта» звучало с приставкой «тоталитарная», и газеты наперебой публиковали страшные истории о том, как люди, вступившие в секту, теряли квартиры, порывали с близкими, а порой гибли. Но хотя фильм был представлен как православный, оказался обычным приключенческим.

Но и картина, которая поначалу кажется очередной детективной чернухой, эксплуатирующей беды провинции, может удивить неожиданно сильной христианской нотой. Простое название «Дочь» (2012 г), немудрёный сюжет: в посёлке появляется маньяк, убивающий девочек-подростков. Замечательна там тема не собственно покаяния маньяка священнику (В.Мишуков), дочь которого он убил. А вопрос тайны исповеди. Которая нерушима. Как отец, как гражданин священник должен открыть имя преступника полиции. Но сан вынуждает его молчать. Без драматических монологов актёр показывает то страшное борение, которое происходит в душе персонажа. Однако к такому фильму не обратишься снова в поисках оптимизма и гармонии.

Российский сериал, который невозможно критиковать - «Раскол» (2011 г) режиссёра Николая Досталя. Я пересматривала эту картину три раза. Она открывает идею подлинной монархии, суть которой не в том, чтобы с позиции помазанника Божьего творить, что вздумается, считая себя воплощением высшей воли. А в той трепетной ответственности за народ, которую воспитывали с детства в российских властителях. Этот настрой, приносящий царю Алексею Михайловичу (А.Тихонов) много душевных терзаний, особенно, когда дело касается внутриполитических проблем и наказания ослушников, очень заметен в фильме и вызывает у зрителя сопереживание. Государь стремится поистине соответствовать нравственным требованиям, которые предъявляет к своему адепту христианство. Но ему приходится вдвойне сложнее, чем простолюдину. «Тяжела ты, шапка Мономаха», вспоминается знаменитая пушкинская строка.  
Долг и любовь, вера и мужество, семья и дружба, о всех ценностях говорит «Раскол».
У меня вызывал симпатию протопоп Аввакум (А.Коротков), отнюдь не старец, каким мы представляем его, а молодой бунтарь, беспрестанно бросающий вызов власти. Оказывается, в попы он был поставлен в двадцатичетырёхлетнем возрасте. В фильме Аввакум предстаёт этаким Стенькой Разиным веры христовой, готовым доказывать собственную правоту даже кулаками и баррикадирующимся в своей нищей избёнке от стрельцов подлеца-воеводы. Матушка Аввакума, Анастасия (Д.Екамасова)) являет пример преданности и понимания убеждений своего мужа. Она как тонкое деревце, которое по народной пословице гнётся, но не ломается на житейском ветру, даже если это ветер морозной Сибири.  
Боярыня Феодосия Морозова (Ю.Мельникова) и её муж Борис Иванович (Р.Мадянов), наставник царя, также являют собой гармоничную пару. Боярин по своему обаятелен, он и мудр, хитёр, практичен, это один из столпов государства, который знает секреты хорошего правления. Боярыня станет жертвой Никона только после смерти мужа. Она из тех редких людей, которым не важно, что думают о них люди, включая сильных мира сего. Важно, что думает Бог.
Никон (В.Гришко), по сути, главный герой «Раскола», вызвал антипатию. Есть в нём что-то от современных политтехнологов - иезуитское, продуманно-неискреннее. Когда, используя знание психологии властителей и народа, поворачивают страну туда, куда им выгодно. Пламенная риторика, умение урвать сладкий кус, подстроиться под нрав государя — таков в сериале «Никон». Сыгравший Никона актёр, видит его иначе, сравнивая со Сталиным в смысле ожесточенной целеустремленности, с которой патриарх утверждал свои идеи.
Исполнители ролей основательно подготовились к своей работе — изучали историю раскола,  ездили в старообрядческие храмы, читали псалмы на церковно-славянском. Кстати, в старообрядческой церкви и сейчас атмосфера как в старину, даже одежда на прихожанах — порой женщины в сарафанах, а мужчины в косоворотках или казачьей форме — такое я наблюдала однажды.
Сериал охватывает большой исторический период, и перед нами проходит почти вся жизнь ряда исторических фигур — их юность и становление личности, зрелые годы и реализация планов, старость и плоды трудов на благо отечества.  

«Самого термина «православное кино», как такового, не существует. Есть режиссеры, которые исповедуют православие. Для того, чтобы кино стало православным, не обязательно снимать различные обряды, церковную утварь и песнопения, интервью с церковнослужителем. Самое важное, это показать сильного духом человека. Передать тот огонь, который разгорается в душе верующего», - пишет один священник.
Лично я жду от книг и фильмов такого рода — утешения, щита от житейских бурь. Разумеется, кто-то скажет, что, напротив, религиозные произведения должны тревожить и заставлять сокрушаться о своём несовершенстве, звать к покаянию и влечь к алтарю, но это всё равно, что заставлять любить кого-то или что-то под давлением закона или общественного мнения.
Вера для меня - это мир в душе.  

Искусство - толпе. Популярная живопись.

*   *    *
«Мадонна с айфоном», такая картина мелькнула в одном блоге. Американец армянского происхождения Тигран Дзитохцян изобразил молодую блондинку с младенцем, поглощенную созерцанием модного приобретения. Собственно картина не кощунственнее, чем «Партизанская мадонна» Савицкого или «Петроградская мадонна» Петрова-Водкина. Советская критика, кстати, такие картины, заземляющие священные образы, обожала и всегда отмечала как плюс то, что Богоматерь похожа на обычную работницу или колхозницу. Сегодня художники тоже рассчитывают на восприятие плебеев и стремятся приблизить к ним библейских персонажей. А надо бы наоборот – не тащить священное в офисы, как раньше в революционные и военные реалии, но создавать образы идеальные, побуждающие приблизиться к ним духовно. Но, видимо, не ощущается потребность в искусстве такого рода.

Блоги - нынче глас народа, где мнения по любому поводу, отражение пристрастий и антипатий общества. Нередко я вижу там подборки репродукций с восторженными комментариями. Какая живопись сейчас популярна в среде обычных россиян? Попробую  проанализировать. Особый успех имеют изображения, создающие позитивное или романтическое настроение и не отягощающие излишними размышлениями.

Чаще всего мелькают в блогах пейзажи. Разумеется, это не простая лужайка, а нечто более замысловатое – гигантская волна, круче «Девятого вала» Айвазовского, буйный водопад в тропиках, скалы до небес. А если уж лужайка, там такое буйство красок, что искры из глаз, словно прежде, чем запечатлеть её, художник выполол все сухие травинки, убрал паутинки и увядающие цветы, оставив самое яркое и свежее.

Деревня, трогающая сердце нашего современника, уютна и пасторальна. Все домики недавно выкрашены, на сочно-зелёной мураве пасутся белоснежные овечки и коровки, словно вымытые шампунем, в аккуратных палисадниках цветут цветы всех сезонов одновременно, выражение крестьянских лиц безмятежно. Передаётся архаичное восприятие действительности, когда человек не борется с судьбой, а живёт в мире с жизнью и смертью. И московский обыватель, окружённый всевозможной техникой, но страдающий от плохой экологии, постит пейзажи с сельчанами, несущими из леса дровишки, или копающими картошку. Не ведает о драмах подлинной провинции.

И город не нужен людям таким, каков на самом деле. Хотя любое явление и вещь можно показать с эстетической точки зрения. Даже нищенку, сидящую на асфальте с краденым младенцем, даже бомжа, мёрзнущего в переходе, даже бунт в Бирюлёво. Это дело художественной техники. Но вспомним, сколько учились художники прошлого, эту технику совершенствуя, да и картины писали по нескольку лет. Над «Явлением Христа народу» Александр Иванов работал в течение двадцати лет. Больше двадцати лет писал Виктор Васнецов картину «Богатыри». Но проще ведь не учиться, а как бог на душу положит, намалевать разноцветные хатки, бабку, дедку, репку и выдать это за самобытность. Помню, посоветовала начинающей поэтессе работать над рифмой, она обиделась: «Я пишу от души!» Профессиональный подход к тексту, в её понимании, противоречил искренности. В наиве то же самое: зато «от души». Заметила, что авторы многих работ родом из Восточной Европы: не так давно ушедшие хорваты Иван Веченай и Степан Столник, их здравствующий земляк Йосип Пинторич Пуцо, сербы Зоран Зорич и Миле Давидович, венгры Ласло Кодай, Эмерик Фейеш и другие.

На втором месте после пейзажей по количеству - натюрморты. Такие, что созерцающий их чувствует себя объевшимся мёда. Роскошные букеты в каплях росы, переливы хрусталя и блеск серебра, спелые плоды, нити жемчуга.

Самые популярные персонажи картин - дети. Наивные создания от года и примерно до десяти лет, играющие с котятами, ловящие бабочек и стрекозок, плетущие веночки, весьма трогают блоггеров в наш век терактов и войн. Но вряд ли даже одно из этих полотен останется в истории, как «Девочка с персиками» Серова или «Дети, бегущие от грозы» Маковского, уж не говоря о мрачной Перовской «Тройке», где в лицах подростков -  мысль, характер, судьба. Но современный художник знает свою простую задачу - нравиться. И вот какой диалог под сентиментальными картинами Кэти Фишер я заметила:  

- Дети это чудесно, но здесь слишком много украшательства и игры на чувствах. А с другой стороны, взгляд ребенка часто направлен мимо того объекта, на который он по идее смотрит. Меня бы больше порадовали не умилительные картинки, а изображения живых, реальных детей с их шалостями и, возможно, огорчениями, то есть настоящая жизнь.

- Вы знаете, как-то здесь разместили работы минского художника (не помню фамилии, к сожалению), у него дети в основном серьезные, задумчивые... И вы не представляете, сколько было комментариев, типа "жесть, депресняк" и т.д. А художник всего лишь написал детей без улыбки и не на розовом фоне.  

- Давно замечено - аудитория в массе, т.е. подавляющее большинство, хочет видеть нечто ожидаемое. Если дети, то обязательно веселые, играющие, смеющиеся...  ну и желательно миленькие, "мимишные", "няшные". А художник всего лишь человек, ему надо как-то жить, что-то, пардон, кушать. Вот и идёт на поводу.  

Далее - девушки. Их не рисовал только ленивый. Локоны, глазищи, анатомические особенности. Несмотря на обилие женских образов в картинах современных художников, появился ли хоть один новый портрет, который стал для общества большим, чем просто добротное изображение самки, соответствующей модным стандартам? Современному художнику и модели, видимо, недостаёт одухотворённости, обессмертившей ряд женских портретов прошлого, где каждый цветовой нюанс, каждая линия служили глубокому замыслу. Классический пример - «Джоконда» Леонардо Да Винчи.
Остались в веках портреты, с которыми связаны загадки и легенды, судьбы великих мира сего и стихи классиков.

- Она давно прошла, и нет уже тех глаз
И той улыбки нет, что молча выражали
Страданье - тень любви, и мысли - тень печали,
Но красоту её Боровиковский спас…

Поэт Яков Полонский посвятил эти строки портрету восемнадцатилетней Марии Лопухиной, умершей через три года после создания полотна, заказанного нелюбимым мужем. О, каким многозначительным взглядом смотрит эта юная женщина. По мне, так в нём легкая ирония, надменность, проницательность. Любовь и печаль – слишком упрощённо.
Или портрет Александры Струйской кисти Фёдора Рокотова. Известно, что супруг Н.Струйский посвятил ей много стихов, но, увы, считался злостным графоманом. Зато более чем через столетие Николай Заболоцкий подарил девушке, которую ждала долгая и сложная жизнь, строки, навсегда оставшиеся в большой литературе.

- Любите живопись, поэты!
Лишь ей, единственной, дано
Души изменчивой приметы
Переносить на полотно.

Ты помнишь, как из тьмы былого,
Едва закутана в атлас,
С портрета Рокотова снова
Смотрела Струйская на нас?

Ее глаза - как два тумана,
Полуулыбка, полуплач,
Ее глаза - как два обмана,
Покрытых мглою неудач.

Соединенье двух загадок,
Полувосторг, полуиспуг,
Безумной нежности припадок,
Предвосхищенье смертных мук...

Ломали головы маститые современники перед «Портретом неизвестной» Ивана Крамского: кто же эта дама? Историк искусств, критик Стасов назвал её «кокоткой в коляске». Некоторые соединяли образ «Неизвестной» с Анной Карениной Льва Толстого,  или с Настасьей Филипповной Федора Достоевского. Но в итоге все предположения были побеждены ассоциацией с  «Незнакомкой» Александра Блока, которая в цитировании не нуждается…
Это портреты с историей. Ангелы и демоны водили кистью мастеров прошлого, но ныне рисовальщик не витает в облаках, а примеряет к своему творению ценник.

Многими любимы картины на темы сказочные и мифологические, поскольку наиболее популярно у современной молодёжи такое литературное течение как фэнтези. Сотня драконов атакует сотню крепостей. Остроухие эльфы и феи танцуют и сражаются. Невиданные звери, неведомые дорожки, летающие замки, розовые закаты, туманные восходы. Можно любоваться, но ничто не  производит сильного впечатления, не становится личным открытием. Не тот уровень - так не интересно мне большинство людей, казалось бы, неглупых, но ничем особенным не выделяющихся.
Отдельно отмечу фэнтези славянское, где запечатлены божества и быт древних славян с хороводами и жертвоприношениями, с расписными и резными городами и сёлами. Порой здесь можно увидеть мамонта в качестве ездового животного. Разумеется, ладьи. Богатыри хорошо вооружены и в сверкающих кольчугах, красавицы нарядны и приветливы, белокурые дети таращат синие очи - арийский канон. Посему пост и перепост.  Основоположником подобного славянского гламура в живописи можно считать  Константина Васильева. Чувствуется, что художники Всеволод Иванов, Александр Угланов, Михаил Широков, Велимир, Андрей Гусельников – его последователи. Уровень плаката или книжной иллюстрации.  

Современная азиатская живопись привлекает внимание многих благодаря специфической технике. Но по содержанию, выбранная для блогов, не отличается от европейской и никакой особой философии и принципов, тем паче сурового японского минимализма, не отражает. Традиционный набор: пухлые коты, пышные цветы, птички божии, томные девы. Сакура, сакура, сакура… Нередки целые подборки картин, изображающие котов, есть даже художники, на этом специализирующиеся, например, Макото Мураматсу. Думаю, неслучайно. Кот - символ доброты, которой сейчас не хватает людям.

Предельной красивости и, если требуется, гиперреализма современные художники достигают не только с помощью кисти и карандаша - компьютер им в помощь. Некоторые не просто улучшают отсканированные изображения, но рисуют на компе с нуля. Я с таким процессом незнакома и сомневаюсь, что в этих произведениях будет «дуновение вдохновения», жизнь и поэзия. Компьютерная живопись - то же самое, что виртуальный секс.
Что можно заметить по изображениям людей на фэнтезийных картинах? Искусственность, стандартность лиц. В чём дело? Просто сегодня художники не ищут натурщиков, не пытаются передать нрав конкретного человека, уникальные особенности его внешности. Штампуют плакатно-правильные черты. В лучшем случае копируют с фотографий. В итоге – пустые глаза персонажей.

Когда-то такую живопись насмешливо называли «беспечальной». Её и выбрал наш печальный народ. Классическое понимание эстетики не отступает перед эпатажными нонконформистами, но уходит в тень кича. Яркие краски и по-детски упрощённые изображения призваны успокаивать мятущуюся душу нашего современника. Впрочем, и авангард ему не чужд, и новаторские приёмы в живописи - только без грубого натурализма и уродства.
Я с удовольствием пересмотрела много репродукций. Но, в конце концов, подумала: а есть ли среди этого многообразия запоминающееся на всю жизнь - то, что сумеет действительно тронуть душу, я уж не говорю - поразить?
Настоящую Картину в наши дни нужно искать так, как бродил по шумному городу днём с фонарём философ, ищущий в толпе Человека.  

Не убудет дарованье Божье. (О поэзии Нины Карташовой)


Нина Васильевна Карташова – последняя аристократка русской поэзии, аристократка не только по духу, но и по происхождению, что придаёт её стихам особое чувство ответственности за свой народ, свойственное истинной национальной элите.

Помню, как читала она стихи в Славянском центре - вижу зал с высокими стрельчатыми окнами, портрет последнего императора и поэтессу, одетую в эффектное платье придворной дамы, словно героиня исторического фильма. Её жесты величественны, осанка горда, голос звучен. С жаром пророчицы она взывает к народу: «Держитесь, братья! Это лишь начало./А смерти нет. Не бойтесь умереть./Торжественная солнечная медь/Седьмой трубы Архангела звучала:/Держитесь, братья, это лишь начало».

Её поэзия осознанно традиционна, выверена в соответствии с давними канонами русской лирики. Замечу, что это же лишает большинство поэтов патриотического направления индивидуального стиля, разве что сами они пишут так живо и страстно, что не замечаешь отсутствия личных творческих находок, захваченный бурей эмоций. А Нина Васильевна вкладывает душу в свои строки: «В штатском шатаясь, в позоре и сраме./Вечная память златым эполетам!/Не были русские люди рабами./Вы, офицеры, забыли об этом.../Власть и начальство. Все так. Но вы сами/трубные марши в гитарах растлили./Не были русские люди рабами./Даже советские русскими были...».

Любовь к Родине является импульсом, направляющим развитие её сюжетов. Живые яркие образы, убедительные мысли находят отклик у читателя.

В стихах Нины Карташовой тесно взаимосвязано национальное и личное. Она сторонница патриархальных устоев, строгой нравственности, вековых испытанных взглядов на иерархию власти, где, как писала Марина Цветаева, «Царь - народу, царю - народ» . Дисгармония в государстве остро осознаётся ею и восстанавливается хотя бы в яростно-возмущённых стихах: « Нас мало осталось, но с нами Господь!/Пусть мы обнищали, худы и убоги,/Но в этом и сила – врага побороть./Кровавое войско убелится нами,/Державу и скипетр подымет страна!/И русская слава, и русское знамя/Наденут, как прежде, кресты-ордена!»

Тема царя и царской власти одна из важнейших для поэтессы. Монархия – фундамент государства. Власть Божия и власть царская – вертикаль, ось мира. Святые подвижники и просто верующие люди – основа общества. С чувством чести и долга поэтесса рассуждает об этом, дискутирует с оппонентами, взывает к единомышленникам. Архаические слои народного сознания хранят формулу истинной власти, освящённой свыше, и Нина Васильевна пишет, ориентируясь на эту формулу. Квинтэссенцией её поэзии являются строки, которые ставит эпиграфом к своим выступлениям: «Моя поэзия - судьба, а не профессия./Моя религия - Христос, не чужебесие./Мое Отечество - святая Русь державная./Все остальное для меня - не главное».

Её гражданской лирике чужда позиция страха, неуверенности, обречённости. Не чувствуется одиночества, потому что она ощущает себя в гуще народа, всегда ведёт диалог с союзником или оппонентом: «Мне есть что тратить, чтобы вам копить./И как только меня не назовете!/Все купите? - Меня вам не купить./Возьмете силой? - Душу не возьмете./Ничтожны вы, и злато, и булат./Дерзаю быть и нищей, и свободной./В России - русской и единородной,/Кому за простоту дается клад».

...Порой стихи Нины Васильевны осознанно назидательны, она строго советует жить так, как кажется правильным именно ей. Но источник этой назидательности – боль за народ. «Ты воин в Поле безоружный,/Народ свой бедный не злословь…», «Помогите тому, кто слабее…», «Люби своих – и обессилеет враг!» Характерные черты её творчества – уверенность в себе и нации, надежда на действенность слова – обличающего, призывающего. Это мироощущение человека, который убеждён, что творит судьбу страны. Несомненно, оно дано поэтессе как наследие предков: «Над верой вершили расправу,/Громили народов оплот./В двадцатых, тридцатых кровавых/Умучен был древний мой род./Дед в доблестной русской отваге/России был верен, Царю./До гроба был верен Присяге -/Во славу казнен Октябрю…»

Дворянство России изначально формировалось из тех, кто защищал и крепил её мощь, вёл к победам. Это не новомодная псевдоэлита аферистов-олигархов и лицемеров-политиков, которая «ест с герба на блюде» . Ответственность истинной аристократии за свой народ и государство осталось у немногих, оно в крови, а не на банковском счёте. К тем же, кто, кичась происхождением, заигрывает с врагами Отечества, Нина Васильевна обращается так: «…Да, господа, Империи не стало./Теперь не запретишь красиво жить./Как много спеси, только чести мало./Дворянство надо снова заслужить». Своей поэзией Нина Карташова подтверждает своё дворянство и древнюю славу рода. Но не менее дороги ей и предки по другой – материнской линии, простонародной: «Не откажусь от бабушки-крестьянки,/Не постыжусь посконной и сермяжной -/Горжусь красой иконной, непродажной,/Прямой в словах, поступках и осанке./За веру и за верность отсидевшей,/Не постаревшей - только поседевшей./Мне от нее неленостные руки,/Терпение на горе да муки./Не отрекусь от бабушки-княгини,/Благую честь у Господа избравшей,/В ней не было ни спеси, ни гордыни,/Был Свет, в грязи и ссылках просиявший./В миру, в семье носила тайный постриг…».

Личная нравственная позиция Нины Васильевны достойна уважения, тем более, что она никогда не противоречит себе. Таким видит поэтесса характер настоящей русской женщины: «Я нищая, но я не побирушка./Пред храмом встать с протянутой рукой?/Да никогда! По мне уж голод лучше/И лучше - со святыми упокой…/Прочь заберите деньги и футляры,/Прочь, битые, с набитою мошной!/Какие бары!? Те же комиссары!/Не вам носить мой черный шлейф за мной».

В наши дни для русской гражданской лирики характерен интерес к апокалиптике. Предощущение последних времён порождено крушением сильной государственности, социальными проблемами, сломом моральных норм. Там, где неверующий видит промахи реформаторов, верующий усматривает новый этап приближения к Божьему Суду.

«Церковь Православная, рыдай!/Что с твоим народом сотворили?/Вольным воля, а спасенным рай?/Только не спасли нас, погубили./Только воли не было и нет./Кровь царя на всех. И оправданье/всероссийских и вселенских бед./Нет причастия без покаянья».

Рассматриваемые в таком ключе правители кажутся носителями инфернального зла, глобализация ведёт к власти Антихриста, русский народ – последняя надежда человечества, удерживает мир на краю бездны.

Нина Васильевна говорит: «Даже наши лучшие православные христианские качества враги Божии и враги России стараются приспособить к себе. Нас, рабов Божиих, они хотят превратить в рабов для себя: “Смиряйтесь, терпите!”. Но, дорогие мои, смиряться мы должны перед Богом; перед врагами смиряться - сугубый грех. Любить их можно, но смиряться, позволять им делать бесчинства - это грех. Наступили те времена, когда компромиссы уже неприемлемы, уже нельзя ладить. Середины между злом и добром не может быть».

Но поэтесса смотрит в будущее с надеждой и отвагой, хотя кому как не ей, находящейся в центре русской оппозиции, знать о слабости окружающих и ненадёжности лидеров. Как говорил некий старец: «Бог отнимет всех вождей, чтобы только на него взирали русские люди».

«Ля рюс хотите? Вот вам балалайка, Фольклор.../Но править вами будем мы!" -/И торжествует мировая шайка,/И в патриотах ходят слуги тьмы»;

«Вождя не вижу в русском стане./Терпение и бесплатный труд./С двойным гражданством россияне/За экстремизм меня сметут./Но все же я смиренным слогом/Напомню русским об одном:/Смиряться надо перед Богом,/Но не смиряться перед злом!»

Её философия преисполнена святым чаянием спасения Отечества и спасения души, что взаимосвязано.

О любви Нина Васильевна рассуждает не одержимо-страстно, а со спокойным достоинством аристократки, умеющей взвешивать слова, ожидающей от своего избранника рыцарственности и понимания своих чувств. Это монолог требовательный, но требует она только, чтобы мужчина соответствовал своему предназначению – быть защитником, созидателем. Не согласна размениваться на тех, кто не равен ей по вере и преданности Родине. Желает видеть вокруг героев. Взывает к ним словно воплощение вечной женственности: «Ты говоришь: "Прощай, Славянка!" - /Прощаю. И благословлю:/Воюй! Горда твоя осанка/И взгляд, который я люблю!/Воюй. Мечом, крестом и словом./Не медли, ангел ждет, трубя./Ты не один в строю Христовом. -/"Иду, Славянка! За тебя!»

В её любовной лирике сталкиваются и взаимодействуют характеры сильные и благородные. Верность неколебима, супружество свято, а драма безответного чувства высока, как в давние времена: «Умен и одинок, и зол,/Ты насмерть с этой жизнью бился./Не я, а ты меня нашел,/Не я, а ты в меня влюбился.../И ум считается с душой -/Жизнь обрела успокоенье,/И миром завершился бой/С самим собою, во спасенье./На поле боя бытия/Белеют спелые колосья./А то, что не с тобою я,/Тем лучше. Выше дух возносит».

Я цитирую многие тексты не полностью, но думаю, и несколько строк могут передать суть. Вот необычный сюжет – мужчина защищает не просто свою женщину, а женщину-поэта: «Как дуэль? Неужели в наш век/Есть мужчины? Есть слово чести?/Черной речки кровавый снег/Убелился от этой вести.../Год прошел. Я спросить могу?/Пуля вынута - шрам, как мета./Почему не стрелял по врагу?-/«Чтоб читал он и чтил Поэта!»

Её тексты богаты мудростью, порождённой крепкой верой и правильным пониманием мира: « Не бойся старости - оттуда ближе Бог!», «От слабости твоя жестокость воли, Ведь сильные всегда великодушны», «Что тело без души? Холодный труп./А что душа без тела? Божья тайна», «И весь свой дар мы даром отдаем -/И не убудет дарованье Божье». «Не труд, а только наслажденье, Любовь и нежность ко всему - Вот что такое вдохновенье, И все ответствует ему!», «Не победить врага в бою земном,/Когда слабеем мы в бою духовном»,«Многобожие - суть безбожие,/Многовластие - суть безвластие», «Спасай Отечество - спасешь себя».

А вот это прелестное стихотворение я воспринимаю как автопортрет поэтессы и в то же время собирательный образ своей соплеменницы: «Приподнятый славянский нос,/И детский рот неискушенный,/И легкость русая волос, И лоб от мира отрешенный./Но шеи гордость и изгиб,/Плечей покатая картинность -/Не девственный, а женский тип./Но все-таки и в нем невинность./И взгляд души не подведен/Тенями красок и страстями,/Он чистотою огражден,/Как будто осенен крестами».

Но эта милая хрупкая хранительница очага и молитвенница не отворачивается от действительности, а встречает её прямым уверенным взором. Несмотря на объективное видение происходящего в России, Нина Карташова оптимистична. Она автор множества светлых стихотворений, которые передают настроение надежды, радости, единства с родной природой и горним миром, отражённым в ней, как в зеркале: «Этот запах снегов, запах хвойных лесов/И безгрешность смиренной природы./ Эти тихие звуки ее голосов,/Ход небесных, сияющих ровно часов,/Отмеряющих в вечности годы./Мир мой прост и спокоен, и благословлен./Все, что Бог подает - все во благо./Вот и ты примирен, вот и ты исцелен,/Слезы в радость - целебная влага».  

Силы можно черпать как в ненависти, так и в любви. Для Нины Карташовой ближе второе, как для глубоко религиозного человека. Поэтесса способна и в тумане уныния, окутывающем сегодняшнюю Россию, рассмотреть искры лучших чувств:

« Нет! Не могу отречься и предать/Вот этот мир, пусть тленный, но прекрасный,/Поверженный во зло и тем несчастный,/Но все-таки способный снова встать./Дано любить улыбки и цветы,/Весенний гром, пречистый воздух зимний/Любовью самой чистой и взаимной!/Дано живое чувство красоты...».

Она воспринимает жизнь не как драму, а как дар, за который должно благодарить Творца, потому что, несмотря ни на что, на земле всегда останутся и любовь, и верность, и справедливость, и отвага. Сделать правильный выбор должны мы сами. Посему «На эту страницу цветок заложи,/И лучшему, ближнему так и скажи:/Во имя добра удалимся от зла…». Звучит по-библейски просто.  

В защиту шансона. (Комментарий к законопроекту).

Депутаты Госдумы от КПРФ внесли закон о сокращении доли иностранной музыки на радио и телевидении до 25%. Кто-то назвал это предложение маразматическим. Кто-то одобрил, но скептически поинтересовался: а чем, собственно, будут заменять иностранную музыку?
Надо сказать, что я всю жизнь, независимо от политических взглядов, питаю отвращение к английскому языку, на котором исполняется большинство песен зарубежной эстрады. Поэтому законопроект как радиослушатель поддерживаю. Для меня важен, прежде всего, текст - качественный, русский.
Да, отечественная поп-музыка – явление низкопробное. Никто не контролирует художественный уровень текстов, и порой я с раздражением замечаю корявую рифму или полное её отсутствие – профессионализм доморощенных песенников, продающих свои поделки «звёздам» - крайне низок. Поэтому нельзя не согласиться с критикой в адрес попсы.
Но шансон, который на самом деле не только песни про гоп-стоп, сможет заполнить эфир. Публицисты-патриоты традиционно пеняют шансону тюремной тематикой, тогда как в его активе песни на все темы – и о любви, и о политике, и о войне, и о казачестве, которые  я особенно люблю.
Поп-певцы исполняют песни на чужие тексты и под чужую музыку. Поэтому их творческий век зачастую недолог. Сколько ансамблей-однодневок и фальшивых кумиров Россия забыла без сожаления. А сколькие держатся только благодаря связям и деньгам…
Но шансонье, как правило, сочиняют и музыку и стихи самостоятельно, выстраивают собственный мир, создают свой стиль, это, по сути, поющие поэты, которым есть что сказать публике.
Шансон отражает реальную жизнь, не сглаживая её противоречий, не скрывая трудностей, и людям нравится то, что созвучно их переживаниям. Авторская песня приняла на себя миссию умолкнувшего русского рока – говорить правду.

Исследую территорию поэзии. (Беседа с Михаилом Сипером)

Корреспондент. Михаил, Ваши строки «Я не хочу ни в чём участвовать, ведь я отдельный человек» – это воинствующий индивидуализм, вызов поэта толпе или нечто иное?

Михаил Сипер. Это скорее осознание того, что мой внутренний мир для меня важнее внешнего. Гонка за различными почестями или преимуществами, наступание (или наступление?) на себя с целью обретения каких-либо благ – это не моё. Стихи надо писать, а не суетиться. При этом я совершенно не возражаю против призов, премий, славы и прочих ярких заплат. Я для себя определил своё состояние: «Пассивное честолюбие». Мои друзья считают, что я не использую свои таланты и на четверть. Мне кажется, что они изрядно преувеличивают количество моих талантов. Просто они путают таланты и способности. Талант невозможно использовать не полностью. А вот способности – можно. Способности могут даже вообще не раскрыться, оставаясь где-то под спудом вредных привычек, самая главная из которых – лень. Но лень, хоть и вредная привычка, а всё же мной любима и желанна. Я предаюсь лени от всей души. Видимо, это и не даёт моим способностям раскрываться в полную мощь, чтобы привести меня к пирогам и пышкам. Конечно, на виллу в районе Лазурного Берега мне всё равно рассчитывать не приходится, да и на звонок из Нобелевского комитета я не надеюсь, но, может, чего-нибудь я в жизни бы и добился, если б не любовь к дивану… Но я отвлёкся.

Корр. Я пытаюсь увидеть в творческом человеке выразителя духа его нации. В ваших стихах много упоминаний о России, кажется, ностальгических. Вы российско-израильский поэт, израильский, или ощущаете себя гражданином мира?

М.С. Честно говоря, я никогда не пытался определить себя с этой точки зрения. Я, видимо, русский литератор, живущий в Израиле, беды, заботы и проблемы которого мне очень близки. Точно так же, как мне близки беды, заботы и проблемы России. Я знаю, что среди эмигрантов существует некая мантра: «А, мне наплевать на то, что в России, я там не живу». Это скорее для аутотренинга говорится, а ТВ-каналы российские всё равно просматриваются регулярно... Я внимательно слежу за происходящим в России, стараюсь быть в курсе литературной жизни и новинок. Да и общественная жизнь мне интересна, я ведь бываю ежегодно в России, и не только в Москве, а в глубинке, на Урале.
Честно говоря, ответ на ваш с виду простой вопрос вовсе непрост. И я отболтался, а не ответил. Что бы хотелось добавить? Я – человек, воспитанный и на русской литературе и на книгах Шолом-Алейхема. И на мировой литературе. И на «Житие протопопа Аввакума». И на «Привычном деле». И на «Сандро из Чегема». И на Библии. И на Торе. Поверьте, что всё это прекрасно сочетается, ибо содержит Мудрость. А она – одна на всех.

Корр. Вы – лауреат и победитель многих конкурсов, фестивалей, частый гость культурных мероприятий, а есть поэты-затворники. Вас привлекает азарт состязаний, желание путешествовать, новые впечатления или что-то иное?

М.С. Во всех конкурсах, фестивалях и турнирах меня привлекает живой дух общения. Весёлая, мудрая и весьма остроязычная компания, сложившаяся у нас за годы участия в турнире «Пушкин в Британии» – это лучше всех призов, почестей и наград. Разумеется, желание путешествовать тоже присутствует, но это вряд ли объяснит семикратное участие в «Пушкине…». Лондон-то я уже изучил изрядно. А вот хорошая компания талантливых людей – это ни с чем не сравнимо. Даже с азартом состязаний или медалями. Что поделать, люблю я умных и весёлых собеседников... А других не люблю.

Корр. Интересуются ли поэзий в других странах или зарубежные мероприятия собирают только русскоязычных авторов?

М.С.
На этот вопрос я не могу ответить, ведь я участвую в мероприятиях только русскоязычных. Правда, получение Золотой медали Франца Кафки в Праге и изучение моих стихов студентами-славистами в Норвегии показывают, что стихами интересуются и иностранцы. К сожалению, большинство иноязычных поэтов пишут верлибром, не давая себе труда поработать с размером и рифмой. А я сторонник классического стиха. Чем сильнее себя ограничиваешь, чем сложнее размер и рифма, тем красивее (в хорошем смысле слова) выходит произведение.
А про верлибр я так сказал не потому, что я отказываю верлибру в праве на существование, просто я его не понимаю. Я вообще много разных вещей не понимаю – оперу, балет, например. Наверное, это недостатки воспитания. Что поделать, меня воспитывал нижнетагильский двор. Зато пишу грамотно и без ошибок!

Корр. На мой взгляд, требования к песенному тексту и стихотворению разнятся, текст песни может быть более упрощенным. Для вас существует такое различие?

М.С. Да, конечно. Песня и стих – это родственники, но далеко не одно и то же. Стих можно перечитать, вернуться на строчку ранее, а песня должна «стрельнуть» сразу, причем, на слух. Поэтому текст песни, в отличие от стиха, должен легче восприниматься, а значит – не быть усложненным. Это не означает примитива, это означает, как говорил Пастернак, «неслыханную простоту». Лучшие из бардов этого достигли. К сожалению, подавляющее большинство авторов стихов для эстрадных песен перешли грань простоты и углубилось в дебри примитива. Есть буквально считанные поэты, пишущие для эстрады умные, простые и талантливые стихи. Например, прекрасный поэт Лилия Виноградова.

Корр. Вдохновение приходит само, либо нужна какая-то эмоциональная встряска или создание специальной обстановки: любимая музыка, ночь, крепкий кофе?

М.С. Вы знаете, я не люблю выспренных слов «творчество», «вдохновение»... Когда-то мудрый Михаил Анчаров предложил заменить красивое слово «творчество» чем-нибудь противно-мерзким, например, словом «фердипюкс». Каждый рад сказать, что занимается творчеством, а кто признается, что его свободное время занято фердипюксом?
Чтобы родился стих, должна начать свербить внутри какая-либо строчка. Гул какой-то внутренний. А от неё и пойдет стих. Сама же она может в окончательную редакцию и не войти, сыграв роль катализатора. А специальная обстановка тут не нужна. Приход этой строчки случаен и внутренен, от окружающей среды не зависит.

Корр. Вы романтик или реалист?

М.С. Я скорее романтик. Но мне не кажется, что понятия «романтик» и «реалист» – это противоположности. Одно другому не мешает. То есть, я вполне реалистический романтик. Как пел Александр Дольский, «и верить в сны и добрые приметы...». Для меня книга «Алые паруса» – великая вещь, нисколько не ниже «Войны и мира».

Корр. Многие поэты так и не нашли пристанища, где могли бы быть счастливы. Очаровательный Кфар Масарик – это райский уголок, где спокойно жить и легко творить, или так только кажется со стороны?

М.С. Это взгляд туриста. Есть тут масса своих проблем, как в любой точке, где живёт человек. Но для сочинительства это и впрямь неплохое место, даже со всеми его недостатками, впрочем, не очень многочисленными. Эдакая ближневосточная Малеевка с обязательным привлечением к труду. У меня, что самое главное, дома есть своя комната с книгами и компьютером. Кроме этого, моя работа (починка компьютеров в кибуце) позволяет тратить много времени на свои поэтические забавы. А это здорово, правда?

Корр. В своём блоге вы рассказываете о выступлениях сына. Видимо, он унаследовал ваш поэтический и музыкальный дар?

М.С. Это совсем другое. Он – рокер. Тяжёлый металл и прочее. Там и текст другой, я такое написать вряд ли смогу, мне не хватит энергетики, драйва. Это он сам в себе открыл. Ну, а музыкальный дар на него с небес упал, так как у меня совершенно отсутствует музыкальный слух. Медведь на ухо... Сын же сам сочиняет довольно мелодичную музыку, хоть и весьма тяжёлую на мой вкус. А тексты песен пишет на иврите и английском. И, между прочим, с рифмами и ритмом. Я его не учил.

Корр. Каких современных поэтов, на ваш взгляд, должны непременно знать читатели?

М.С. Я не могу сказать, что ДОЛЖНЫ знать читатели. Я могу только сказать, что я люблю читать. Из современных поэтов я очень люблю читать и перечитывать Алексея Цветкова, Тимура Кибирова, Игоря Иртеньева, Бахыта Кенжеева, Веронику Долину, Виктора Коркия, Вилли Брайнина, Максима Амелина, Алю Кудряшову, Марину Вирта, а также прекрасных поэтов творческого объединения «Ристалище» (Асю Гликсон, Наталью Резник, Александра Габриэля, Михаила Юдовского, Льва Вайсфельда, Михаила Пономарёва, Михаила Фельдмана, Марию Рубину и др.). Вот этих поэтов я бы ПОСОВЕТОВАЛ знать современному читателю. А уж что он выберет…

Корр. У вас замечательно получается проза, судя по рассказам и воспоминаниям. Не планируете серьёзно заняться этим жанром?

М.С. Я им занимаюсь параллельно. Но я люблю реальные описания, а не выдуманные. Например, путевые заметки, мемуары, эссе. В них реальность переплетается с моей фантазией, но всё-таки основа – реально происходящее. А написать вещь, которая будет полностью состоять из выдуманных героев, положений и ситуаций – этого я не умею. А то, что я не умею – я не делаю. Проза – это другой материк. Я пока что исследую территорию поэзии. Там много для меня белых пятен…

Корр. Как, на ваш взгляд, в обществе можно поддерживать интерес к литературе?

М.С.
Понятия не имею. Я читаю с 4 лет, постоянно и непрерывно. Мои друзья – тоже. А как это распространить на других людей, литературу не читающих и не уважающих, – я не знаю. И не уверен, что это возможно. Есть крамольная мысль – а нужно ли?
Я очень рано научился беглому чтению. Первым делом я прочёл восьмитомник Шекспира, восемь чёрных томов в кофейных суперобложках. Особенно мне понравились «Сон в летнюю ночь» и почему-то «Гамлет». Потом я стал подбираться к толстому красному тому, который мои консервативно-целомудренные родители от меня прятали в шкаф за стопы простыней. Том носил загадочное название «Декамерон». Читать приходилось урывками, так как книга постоянно перепрятывалась. Ни черта я не понял причину такой строгости, потому что книга была нудная и неинтересная. Но прочесть её мне удалось. А нечего было прятать... Потом, увидев старшего брата, читающего «Три мушкетёра», я перешёл на них. И всё. Завяз в Дюма. Это в пять лет... Атос, Портос и Арамис, д’Артаньян, Эдмон Дантес, лорд Винтер и Рауль де Бражелон заполнили мой лексикон и досуг. Затем настала очередь собраний сочинений Майн Рида, Жюля Верна, Купера, рассказов О.Генри и Джерома Джерома. Потом на меня обрушились и остались до сих пор со мной братья Стругацкие. Словом, обычное детство советского ребёнка...
Во дворе мои продвижения в чтении имели разнообразный успех. Иногда меня зазывали в гости, сажали рядом с великовозрастным балбесом – третьеклассником, совали мне газету и говорили: «А ну-ка, сбацай!». Я бацал без малейшей паузы, бегло и отчётливо. Через несколько минут подобного чтения балбес-третьеклассник получал оглушительной силы затрещину, и на него обрушивалась лавина родительского гнева: «Полудурок! В школе учится! Вон жидёнок и в садик не ходит, а читает! А ты буквы даже не все знаешь!!!» Я уходил во двор, через некоторое время там появлялся тот самый балбес, и я получал полностью гонорар за свой талант. Меня это ничему не учило, и всё повторялось. Так что битый я ходил часто. Битый, но гордый. Иногда вокруг меня во дворе садились кружком не умевшие или слабо умевшие читать, и я на память рассказывал им то историю алмазных подвесок королевы, то о побеге из замка Иф. Постепенно двор запал на чтение. Детей моего возраста или чуть старше было штук пятнадцать. Мы собирались компанией и шли через весь район в читальный зал детской библиотеки. Вы только не подумайте, что все пятнадцать были из интеллигентных культурных семей. Ничего подобного! Я жил в рабочем районе, и это были дети алкоголиков, бывших (и будущих) зэков, или совсем безотцовщина. Но они все стали читать! Мы устраивали игры во дворе (сейчас бы сказали, «ролевые») по прочитанному. Это не означает, что драки прекратились, или что все эти дети выросли и стали поголовно членкорами. Нет, большинство пошло проторённой тропой отцов, пополнив собой многомиллионный коллектив тружеников лесоповала. Впрочем, кого и когда чтение автоматически делало хорошим человеком? Разве что меня... А-а? Как я о себе, любимом!..  

«Не надо даже счастья...». О поэзии Бориса Рыжего.

Удивительно, что стихи Бориса Рыжего, столь естественные и безыскусные, сразу
смогли завоевать мир большой литературы. Божественная ясность — в этом сила
таланта, который бывает принят всеми, независимо от мировоззрений.
Успех Бориса нельзя объяснить ни новизной, ни оригинальностью: «Я прост, как три рубля».
Обаяние его поэзии складывается из мыслей и образов малозначительных, но
усиливающих друг друга в общей композиции. Хрупкая гармония царит в мире грубого
тусклого города и наивных чувств: «Клочок земли под синим небом // Неприторный и
чистый воздух. // И на губах, как крошки хлеба, // глаза небес: огни и звёзды.
// Прижмусь спиной к стене сарая. // Ни звука праздного, ни тени. // Земля — она
всегда родная, // чем меньше значишь, тем роднее». Куда же проще, что же проще,
а отзывается в душе.
Вековая беспричинная печаль, которая порой мучает нашего соотечественника,
толкая то ли спасти мир, то ли уйти в скит, то ли в запой, то ли умереть от
любви — счастливой ли несчастной — всё равно, озвучена им с пронзительной
ясностью и силой. И не осмыслена, не расшифрована, потому что Россию всё равно
не понять, а просто выплакана с нежностью к серым городам в фабричном дыму, к
обычным людям, к природе — чаще осенней, предвещающей стальную зиму. «Мне дал
Господь не розовое море, // не силы, чтоб с врагами поквитаться — // возможность
плакать от чужого горя, // любя, чужому счастью улыбаться».
Но там, где другой поэт проецирует свою печаль на всю страну, на общество, Рыжий
не прикрывается этими понятиями, говорит именно о себе и конкретных знакомых.
Примитивно, как в дворовой песне, но вдруг одна-две строки превращают текст в
шедевр.
Он говорит языком эмоций и ощущений, а не логических рассуждений. Мне поэзия
Рыжего напоминает ахматовскую, где что-то значит и «я на правую руку надела
перчатку с левой руки». Фрагменты впечатлений, удачно озвученные. История
обычного человека, рассказанная гением.
Он как будто понял и романтизировал своих сверстников из 90-х, расстреливавших
друг друга на бандитских разборках, без презрения став с ними в один ряд —
«земная шваль — бандиты и поэты». Думаю, потому что и выбора у него не
оставалось — это были друзья детства. Его стихи не лишены подростковой бравады,
вызова, но не кому-то старше, а кому-то благоразумнее, приземлённее,
расчётливее. Замечали вы, как лихо порой, хвастливо рассказывают знакомые о
количестве выпитого? И такое есть в стихах Рыжего. «Это пьяный Рыжий Борька,
первый в городе поэт». Думаю, и с Рубцовым Рыжего уже сравнивали: «...буду я и
каменный навеселе».
Его урбанистические пейзажи наивны, словно картины провинциального художника,
который не видел ничего красивее и может рисовать только это, но вкладывает душу
в свои работы. «…чтобы лес и река // в сентябре начинали грустить // для меня
дурака. // чтоб летели кругом облака. // Я о чём? Да о том: // облака для меня
дурака. // А ещё, а потом, // чтобы лес золотой, голубой // блеск реки и небес.
// Не прохладно проститься с собой // чтоб — в слезах, а не без».
В поэзии Бориса города столько же, сколько кладбища, а свиданий столько же,
сколько похорон. Две главных темы — любовь и смерть. Причём смерть,
рассматриваемая во всём мрачном антураже, зачастую соотносится с любовью — с
тем, что значил умерший для близких и что будет значить для них сам автор, когда
придёт неизбежное. Будут ли о нём скорбеть, будет ли он стоить сожалений и
искренних слов над могилой? «На чьих-нибудь чужих похоронах // какого-нибудь
хмурого коллеги // почувствовать невыразимый страх, // не зная, что сказать о
человеке...».
Рыжий постоянно «примеряет» на себя смерть, прокручивает варианты её: случайное
убийство, самоубийство, мирный уход в старости. Глядя на манекен в витрине,
девятнадцатилетний замечает спутнице: «Ты запомни его костюм, // я хочу умереть
в таком».
Он воспринимает смерть спокойно не оттого, что силён духом и готовит себя к ней
как самурай по совету «Хагакурэ». Это смирение человека, который знает —  будет
рано и страшно — без воли, без протеста, абсолютный фатализм. Молод для такой
мудрости с неотступной памятью о неизбежном уходе. И все в жизни случается на
фоне этой памяти — памятника в ограде, окружённой осинами. Небытие вписывается в
действительность инфернальным сквознячком, падением листьев и звёзд, эхом
траурных маршей, осознанием сиюминутности бытия. «...Пойду, чтобы в лицо так
давно // с предстмертною разлукою сроднился, // что все равно...».
Готовность отдать душу пронизывает всё в поэзии Рыжего — события, пейзаж. А
город более «смертелен», чем провинция, ибо живая природа здесь сдавлена
асфальтом и бетоном, окутана смогом. Поэзия ментального тупика среди ободранных
домов и облетевших деревьев, откуда можно уйти только вверх — по смерти. Все
промахи и преступления в тупике может оправдать только любовь.
Он часто пишет о том, как приходит к могилам друзей — каждому отдельное
стихотворение. Явление «готической» культуры на русской почве, танатофилия —
увлечение символикой смерти. На самом деле эсхатология в творчестве Рыжего имеет
тот же источник, что и мрачные депрессивные творения некоторых отечественных
классиков, где «маленькие» люди маются в беспросветности глухомани или трущоб —
российская действительность. Порой появляется человек, превращающий это отчаяние
в строки, картины, мелодии. «Попрощаться бы с кем-нибудь, что ли, // да уйти
безразлично куда // с чувством собственной боли. // Вытирая ладонью со лба //
капли влаги холодной. // Да с котомкой, да с палкой. Вот так, // как идут по
России голодной // тени странных бродяг».
В стихах Рыжего силён фатализм задворок, провинции, где знают — лучше не станет,
но может быть хуже. Впрочем, это не зависит от нас. Только откуда-то свыше — от
власти ли, от Бога… Что же остаётся — водка, случайная драка, любовь. А
настоящего счастья нет и неизвестно, в чём оно заключается. И как писал Георгий
Иванов «никто нам не поможет // и не надо помогать».
Я уеду в какой-нибудь северный город,
закурю папиросу, на корточки сев,
буду ласковым другом случайно проколот,
надо мною расплачется он, протрезвев.
Знаю я на Руси невесёлое место,
где весёлые люди живут просто так,
попадать туда страшно, уехать — бесчестно,
спирт хлебать для души и молиться во мрак.
Там такие в тайге замурованы реки,
там такой открывается утром простор,
ходят местные бабы, и беглые зэки
в третью степень возводят любой кругозор.
Ты меня отпусти, я живу еле-еле,
я ничей навсегда, иудей, психопат:
нету чёрного горя, и чёрные ели
мне надёжное чёрное горе сулят.
Лирический герой Рыжего свободен от какого-либо предназначения, цели, он как
цоевский «Бездельник», человек лишний, но не озлобленный, болтающийся по белому
свету в беспричинной печали. Внутренний смысл его стихов вполне
обывательски-общечеловеческий, ведь не считать же серьёзным протестом против
обыденности периодические уходы в хмельной дурман. Протестующий что-то
предлагает, но Рыжий не предлагает ничего. Это поэзия созерцания, не
претендующая на особую философию. Она построена на капризном перебое эмоций, на
интуиции, на случайных порывах.
«Повторяю: добрее // я с годами и смерти боюсь. // Я пройду по аллее // до
конца, а потом оглянусь. // Пусть осины, берёзы, // это небо и этот закат //
расплывутся сквозь слёзы // и уже не сплывутся назад».
Нет надежды на прозрение, просветление, преодоление. Находится и оправдание
этому:
«Зеленый змий мне преградил дорогу // к таким непоборимым высотам, // что я
твержу порою: слава богу, // что я не там...».
Не в силах преодолеть ощущение смертности он попытался полюбить его, сродниться
с ним. Рыжий смотрит на жизнь не как на осуществление надежд, а как на умирание.
«Похоронная музыка/на холодном ветру./Прижимается муза ко // мне: я тоже умру.
// Духовые, ударные // в плане вечного сна. // О мои безударные // “о”, ударные
“а”. // Отрешенность водителя, // землекопа возня. // Не хотите, хотите ли, // и
меня, и меня/до отверстия в глобусе // повезут на убой // в этом желтом автобусе
// с полосой голубой».
Я читала статьи, посвящённые последним предсмертным стихам русских классиков. А
у Рыжего всё творчество — предсмертно, всё у последнего края. Вот поэтому «не
надо даже счастья», раз счастье так хрупко, ненадёжно перед лицом Вечности,
которая всё расточит в пустоте.
У меня нет любимых поэтов, есть любимые стихи. В творчестве Рыжего тоже отмечаю
такой текст, квинтэссенцию депрессии, когда все отбрасываешь, непонятно почему,
даже руку помощи. А вот почему — в этом свобода, в этом гордыня, когда унижает
сочувствие и понимание. И сгинуть — красиво. Бессмысленный вызов романтика.
Иррациональный героизм изгоя. «Некоторые жизни созданы для того, чтобы их
прос.али…» — грубо заявляет Чарльз Буковски, для которого «лучшие зачастую
кончают самоубийством // просто, чтобы свалить // а те, кто остался // так и не
могут понять // почему кто-то // вообще хочет // уйти // от // них».
Ничего не надо, даже счастья
быть любимым, не
надо даже тёплого участья,
яблони в окне.
Ни печали женской, ни печали,
горечи, стыда.
Рожей — в грязь, и чтоб не поднимали
больше никогда.
Не вели бухого до кровати.
Вот моя строка:
без меня отчаливайте, хватит —
небо, облака!
Жалуйтесь, читайте и жалейте,
греясь у огня,
вслух читайте, смейтесь, слёзы лейте.
Только без меня.
Ничего действительно не надо,
что ни назови:
ни чужого яблоневого сада,
ни чужой любви,
что тебя поддерживает нежно,
уронить боясь.
Лучше страшно, лучше безнадежно,
лучше рылом в грязь.
И ещё сильное впечатление на меня оказал этот образ:
«Не гляди на меня виновато, // я сейчас докурю и усну — // полусгнившую изгородь
ада // по-мальчишески перемахну».
Представился мне сад-ад, где вечная поздняя осень, и на чёрных ветвях дрожат
несколько жёлтых листьев. Из тёмной глубины пахнет влажной земляной прелью, и
туда, перемахнув покосившийся трухлявый забор, уходит молодой поэт. Сад —
противоположность цветущему яркому раю.
Восприятие реальности поэтом столь беспросветно, что любое иное измерение
занимательнее. Несмотря на картины простого грубого быта, иногда возникает
впечатление ненастоящести окружающего, потому что читатель вслед за поэтом
чувствует: где-то есть действительно настоящее, вечное — в яблоневом саду рая и
за полусгнившей изгородью ада. Но не на земле, где всё до ужаса минутно,
ускользающе.
«…Воду ржавую хлещешь из крана, // и не спится, и бродишь всю ночь // коридором
больничным при свете // синем-синем, глядишь за окно. // Как же мало ты прожил
на свете, // неужели тебе всё равно?» Этот мотив — всё равно, ничего не надо,
оставьте в покое — повторяется в стихах Бориса и, наконец, утверждается его
смертью — действительно, чем дорожить, если всё так временно и хрупко.
Самоубийство — отречение от мира наоборот — не для Бога, а для другой силы.
Заметьте, известные поэты дореволюционной поры при всех депрессивных мотивах
творчества редко завершали жизнь суицидом, объяснение просто — религия
запрещает. Губя тело, страшились погубить душу. Постреволюционных поэтов это не
пугает. Мы можем рассуждать о высшем измерении, но на самом деле полагаем:
умереть — это как выключить свет... «Я часто дохожу до храма, // но в помещенье
не вхожу —  // на позолоченного хлама // горы с слезами не гляжу. // В руке, как
свечка, сигарета. // Стою минуту у ворот. // Со мною только небо это // и
полупьяный нищий сброд. // А ты, протягивая руку, // меня, дающего, прости // за
жизнь, за ангелов, за скуку, // благослови и отпусти. // Я не набит деньгами
туго. // Но, уронив платочек в грязь, // ещё подаст моя подруга, // с моей
могилы возвратясь».
Неизвестно, куда привёл бы Бориса его дар. Вряд ли поэт, весь массив текстов
которого проникнут вниманием к переживаниям реальных людей, мог увлечься
отвлечёнными стилистическими экспериментами в ущерб смыслу и сюжету. Им уже был
обозначен основной вектор творческого направления: «Не верю в моду, верю в жизнь
и смерть. //  Мой друг, о чём угодно можно петь //. О чём угодно можно говорить
— // и улыбаться мило и хитрить. //  Взрослею я, и мне с недавних пор //  
необходим серьёзный разговор //. О гордости, о чести, о земле //, где жизнь
проходит, о добре и зле».
В коротких любительских фильмах о Борисе Рыжем, где с ним беседуют, где он
читает стихи на фоне тусклой зимней природы, можно заметить, какой детской
доверчивостью, открытостью, добротой он лучится. Молодость без маски цинизма и
гордыни рано добившегося признания. Мало таких людей...
Особой загадкой для читателей и критиков стали строки «Что убьет тебя, молодой?
Вина. // Но вину свою береги. // Перед кем вина? Перед тем, что жив…». Что это
за вина? В чём причина её? Аналогичную мысль я заметила в другом стихотворении —
«И вроде не было войны»: «А жизнь, что жив, стыдом полна». Значит, настроение
это не случайно, часть философии автора. Объясняет его уход. Почему он умер: не
потому ли, что попытался взять на себя всю печаль этой земли, как берут на суде
чужую вину?



Новости
18.11.2019

В Петербурге продадут квартиру Пушкина

Именно в ней Александр Сергеевич написал «Капитанскую дочку».
18.11.2019

Орлуша финансирует АТО

Российский поэт признался в том, что перечисляет деньги украинской армии.
17.11.2019

Генрих Боровик отметил юбилей

Президент России Владимир Путин поздравил журналиста-международника с 90-летием.
16.11.2019

Умер Валерий Дударев

Известный поэт и редактор ушел на 55-м году жизни.
16.11.2019

В память о певце Урала

В Сыктывкаре состоялось вручение премии имени Дмитрия Мамина-Сибиряка.

Все новости

Книга недели
Самый объёмный за всю историю

Самый объёмный за всю историю

Вышел самый объёмный за всю историю выпуск «Дня поэзии»
Колумнисты ЛГ
Евстафьев Дмитрий

Чего хочет народ

Публикация результатов соцопроса Левада-Центра и Фонда Карнеги взбудоражила обще...

Крашенинникова Вероника

Фигура умолчания

Прошёл День народного единства. Празднику 15 лет, а народной любви и признания о...

Неменский Олег

Маша от Зеленского

Развод сил на пробных участках в Донбассе – это своего рода военный балет, никак...

Крашенинникова Вероника

Что видят, то и бредят

Если посредством сцены распространять нравствен­ный упадок, жестокость и насилие...

Макаров Анатолий

Ботинки и воронки

Наши телеведущие не смотрятся как нуждающие­ся.