Памяти Максима Ершова

Крупная, круглая боль лопалась в стихах Максима Ершова (05.03.1977 – 16.03.2021), разлетаясь кровавыми сгустками сострадания: не исключающими осмысления происходящего в реальности: то есть в бесконечно длящейся истории: на том ее отрезке, когда выпало быть:

 

Охладев к заботе мелкой,

сердце, правильный компас,

гулко вздрагивает стрелкой:

как там держится Донбасс?

 

Оказалось все непросто

для простых рабочих мест,

неспроста прибавил роста

их отчаянный протест.

 

Нить сострадания – раскаленная правда русской литературы: и поэзии в частности, и Ершов, будучи современником событий страшных, не мог не фиксировать их отголоски: используя огненно вибрирующую нить – такого не модного ныне сострадания.

Его стихи были разноплановы: метафизические отблески часто ложились на твердо сделанную фактуру стихотворения, предлагая варианты осмысления собственной экзистенциальной сути:

 

Сколько я должен был знать об этом,

сколько дышать в архивной толще?

Долго ль, стыдясь, что зовусь поэтом,

каждое слово искать на ощупь?

 

И слово, найденное наощупь, оказывалось верным: тем единственным, что и должно лечь в неповторимую ячейку строки.

Критик и поэт уживались органично в недрах личности Ершова: он писал о прозе, он писал о поэзии.

Он исследовал феномен Юрия Кузнецова, и, сочиняя статью о Борисе Рыжем, словно дышал его болью, осуществляя текст на порыве, адекватном бесконечного лирическому движению поэта.

Казалось, две литературные данности: поэзия и критика, взаимодействуя, взаимно обогащались в творчестве Ершова.

Нежно звучало, необыкновенно грустно:

     

Я вошел в этот город, как в воду.

Здравствуй, маленький, миленький... Мой...

Разве кто замечает погоду,

возвращаясь навеки домой?

 

Мужественно и трагично, бодро и экспериментально порой врывались в реальности стихи Ершова…

И смерть, пришедшая слишком рано, едва ли сможет укротить звук, или изменить четко проявленные смыслы.

 

Александр БАЛТИН