Андрей Попов
Сыктывкарский квартал
Москва стоит за Максаковкой,
Когда ты с Сысолы глядишь.
А сзади будет остановка
Автобуса «район Париж».
Местечко то ещё! Немало
Столичных и иных зевак
Здесь по сусалам схлопотало.
За Сысолу. И просто так.
За то, что невесёлым летом
По тёмной улице идёшь,
Плохие куришь сигареты,
И на француза ты похож.
И я там шёл. Задел неловко
Прохожего.
Всего-то лишь!
И врал, что свой. Из Максаковки.
Но не поверил мне «Париж».
Конь на крыше
Так не люблю, когда тревожат всуе,
Зима притихла – нет с утра пурги,
Сижу в сенях, медведя дрессирую,
Учу, как надевают сапоги.
Медведь ворчит.
Как вдруг вбегает дьякон,
И, сунув косолапому изюм,
Он начинает нервно полуплакать,
Что на деревне булгатня и шум.
– Чужак какой-то, верно, малахольный,
Палит из пистолета, всех кляня,
И конь хрипит на крыше колокольни –
К кресту привязан. Очень жаль коня.
Неловко получается, однако,
По колокольне странный тип палит.
Считает дед Михей, что князь Монако.
А если из Саксонии бандит?!
С ним ребятня от скуки пошутила,
У нас за нею вечно недогляд.
И бабы – в плач, а мужики – за вилы,
Но ждут, что делать, кто же виноват.
– Я, видишь, занят?
Только вышел в сени!
Ну ладно, отче дьякон, зря раскис.
Сейчас топтыгин сапоги наденет –
И разберёмся, что там за киргиз.
Кого к нам только не заносит лешим!
И каждого от всей души прошу:
– Оставь в покое Русь! И хватит вешать
Коней на колокольнях и лапшу.
Придёшь с любовью – встретим караваем,
Придёшь с мечом, с обидой – видит Бог,
Медведь и тот скорее понимает,
Уже почти надел один сапог.
Возвращение Клары Цеткин
Эту тихую улицу
Почему-то назвали именем Клары
Цеткин – шумной и энергичной женщины.
Редкие автомобили
Проезжали по улице – медленно и осторожно.
Тротуары
Никто не видел.
И за права женщин никто не боролся.
Лишь выли
Собаки –
Лениво выли из-за заборов деревянных домишек –
Мол, чего ты ходишь, праздный прохожий?!
Здесь не рейхстаг, не концерн Боша…
И не табачная фабрика!
Не мешай – под каждой старенькой крышей
Хранится русская тишина.
И на крыльцо выходил дед в калошах
И успокаивал верных стражников,
Одёргивал: «Цыц, кабыздохи!».
Русская тишина!
Я продолжал свой путь,
не замечая знакомых,
На улице Клары Цеткин,
На окраине раздражённой эпохи
Я видел женщин с пустыми вёдрами,
Первый снег, цветенье черёмух.
Недавно хриплых собак
Перекричали бульдозер и вибромолот.
Ещё растворосмеситель и скрепер.
И моей тишины не стало.
Строят многоэтажки –
Шумят, как Клара Цеткин…
Изменяют город…
Недалеко до борьбы за права женщин,
До Интернационала.
Прикосновение
И сказал Иисус: кто прикоснулся ко Мне?
Лк. 8, 45
Господи, это я, который в молитвах солгал,
Ближних не возлюбивший
И не простивший врагам,
Пьяный вином, сикером и сочиненьем стихов,
Женщинами, судьбою,
Пропахший насквозь грехом,
Я, потерявший сына,
Теряющий жизни вкус,
Я прикасаюсь к Тебе…
И, может быть, прикоснусь.
* * *
Потерял я ангела. Не придёт домой.
Сын мой неустроенный – светлый ангел мой.
Я учил летать его. Строг был невпопад.
А его убили. И он теперь крылат.
Тёмными слезами свет заволокло.
Слёзы утирает мне ангела крыло.
* * *
Братство спит. Обманчива свобода.
Равенство бездарно, как запой.
Лишь слова – а без судьбы народа,
Русского народа – звук пустой.
Что ты знаешь о судьбе пророков,
Инженеров, воинов, крестьян
И блаженных – понимавших строки,
Что писал апостол Иоанн,
И бродяг, что шли по всем эпохам
К Беловодью – шли за семь морей –
Бурлаков, чекистов, скоморохов,
Ямщиков, таксистов, косарей,
Повитух и плакальщиц, и прачек? –
Без судьбы народа моего
Ничего твои слова не значат.
Лишь слова. Не значат ничего.
Русские цари
Покойные цари не вечно будут
Молчать и предаваться только сну.
Из подсудимых обратившись в судей,
Они ещё ответят за страну.
Они пройдутся по статьям и датам,
По списку обвинений и заслуг,
Они ещё ответят кандидатам
И докторам трагических наук.
И в жёстком споре, что же было главным
Из множества событий и цитат,
Они ещё без ропота – на равных –
С историей страны поговорят.
* * *
Если ищешь рай, то ищи на Востоке,
А на Западе хлеб и масло свобод,
Можно весело петь, не скрывать пороки,
Можно выть от тоски – и никто не прервёт.
А начнёшь умирать от свобод и песен,
Позовёшь нотариуса и семью,
Скажешь: «Завещаю всем тысячу песо…»
Но подумаешь: «Мог бы я жить в раю…»
Умирать бы мог без юристов и грусти,
От восточных ветров в сарае дрожа.
И Великий Ростов иль Великий Устюг
Хоронил бы юродивого бомжа.
И прошли бы слухи, что ты, умирая,
Рассказал то ли служке, то ли стене,
Что тебе показали пути до рая –
По какой восточной идти стороне.
* * *
Попридержи немного чувство гнева,
Прости меня, товарищ патриот!
Прости, что не убит я подо Ржевом –
Не захлебнулся ржавчиной болот.
Но жил я честно. Я по крови коми,
Но русским быть по духу мне дано.
Прости, что не расстрелян в Белом доме,
Что не погиб в бою под Ведено.
Прости, что не сражался в Приднестровье.
Друзей не предал, как и горьких строк,
Жил и живу надеждой и любовью…
И верою в Россию – видит Бог.
* * *
Надежд больше нет. Конец октября.
Дожди безысходных строк.
Как будто я умер, а прожил зря –
Молитву не слышит Бог.
Но если не слышит, что-то не так,
В душе не прощанье – дрожь,
Надеюсь ещё на осенний мрак,
Надеюсь на мелкий дождь.
А надо – не пей ничего, не ешь,
Ни с кем не дели ночлег,
И никаких не имей надежд
На друга, на сон, на снег.
Никто не помнит. Никто не помог.
И тень надежды мертва –
Тогда остаётся с тобою Бог
И слышит твои слова.
