Быть добрым и ничего не бояться

Беседу вела Валерия Галкина

На днях в Иркутске состоится церемония вручения Национальной литературной премии имени В.Г. Распутина. В преддверии этого события мы побеседовали с Михаилом Тарковским, занявшим второе место с книгой «42‑й до востребования».

– Книга «42‑й до востребования» стоит особняком в вашем творчестве. Расскажите, пожалуйста: как возник замысел? И долго ли вы над ней работали?

– Замысел поклониться бабушке давно существовал, поскольку с ней прошло в основном моё детство. Намётки её образа есть в одной давней повестухе. Потом мы сняли документальный фильм, посвящённый бабушке («Замороженное время»). А замысел… штука интересная – в одну какую-то неведомую секунду вдруг приходит мысль: а ведь надо (а главное – возможно!) об этом написать книгу. Работалось трудно и долго, четыре года. Опора на документальную основу требовала особого подхода. Детство моё было поразительно безмятежным, и, чтобы мой «Последний поклон» был не автобиографией, а художественным произведением, требовалось происходящее каким-то плотным образом перелопатить. Усилить так называемую драматургию, которой, кстати, у Виктора Петровича было хоть ковшом ешь – всё его детство сплошная драматургия.

А тут Замоскворечье, все живы, Москва вокруг и Кремль, куда мы, как к себе домой, ходили пешком. До пятого класса мы жили с бабушкой, отдельно от родителей. У нас не было никаких телевизоров, и это позволило бабушке воспитать меня на книгах.

– А как пришла идея так интересно оформить книгу? Художник Иван Лукьянов создал буквально второй план, который дополняет текст…

– Первое издание «42‑го…» – заслуга Аркадия Григорьевича Елфимова из Тобольска. Человек этот не нуждается в представлении – напомню, что кроме всего прочего он издатель, который на протяжении многих лет несёт-выполняет святую и трудную задачу: сохранить образ книги как символа культуры, в котором высокодуховное содержание соединяется с безупречным внешним исполнением. Книги его представляют собой шедевры книжного дела, и попасть в лапы такого издателя – большая честь. Книга, о которой речь, – это третье с моим участием издание «Фонда возрождения Тобольска». Вторым была книга «Три урока» – её художественным оформлением занимался художник Иван Евгеньевич Лукьянов, за плечами которого десятки книг.

Поэтому было логично предложить Ивану заняться и «42‑м…», что он с успехом и сделал. В оформлении этой книги немало удивительных решений, и, если обычно иллюстрации имеют подчинённый, сугубо вспомогательный характер, то здесь их ряд – целое отдельное повествование. Вы абсолютно правы, говоря о втором лукьяновском плане!

– Писать о родном и дорогом человеке – задача невероятно сложная. Сейчас, два года спустя после публикации, вы уже можете посмотреть на неё со стороны? Довольны ли тем, как удалось увековечить бабушку? Как считаете, что бы она сама сказала об этой книге?

– И доволен, и недоволен. Эта книга действительно стоит особняком среди написанного за долгую жизнь. И среди деревенских домишек, и стеклобетонных глыб… Но со стороны так и не удаётся взглянуть. А что бы сказала бабушка? Эх, ничего, наверное: заплакала бы. Светло, горько. И благодарно.

– Из книги ясно, что влияние, которое она оказала на ваше становление, сложно переоценить. Можете выделить три главных урока/завета бабушки, которым вы следуете до сих пор?

– Вы, наверное, имеете в виду слова из фильма «Замороженное время»: «Бабушка открыла мне трое ворот – в русскую литературу, в русскую природу и в православный храм».

– Многие критики называли вас преемником Валентина Распутина. И вот вы – лауреат премии, носящей его имя. Что вам ближе всего в его творчестве? Можете назвать произведения Распутина, которые больше всего повлияли на вас?

– Да вряд ли прямо преемник… Валентин Григорьевич Распутин непостижим и художественно строг, поэтому я никогда не равнял свои книги с его. Понятно, пишу много о сибирской деревне. На меня сильнейшее впечатление произвели когда-то «Последний срок» и «Живи и помни». Недавно перечитал «Живи и помни». Повторюсь, Валентин Григорьевич для меня непостижим. Поражает предельная, буквально пьесовая, что ли, драматургичность. Это из вершинной области литературы. Мне-то нравилась-удавалась внутренняя поэзия, нечто связанное с так называемой описательностью, с тем, чем изобилуют как раз книги Виктора Петровича Астафьева. Распутин никогда не позволял себе упиваться «сибирскостью», подчёркивать что-то эх-таёжное. Казалось, делал это сознательно, в каждом слове, напротив, подчёркивая, что он общерусский художник. Для кровной этой причастности не нужно на каждой строчке щеголять знанием местной природы или быта. Или говора.

«Последний срок» и «Живи и помни» – это в кристальном виде большая литература. Глубина. Способность к аскетической и предельной смелости, когда художник берётся только за самые обобщающе великие истории. Почти притчи.

– Вы были знакомы с Виктором Астафьевым, а с Валентином Распутиным довелось ли вам встретиться и пообщаться лично?

– С Валентином Григорьевичем нé дал Бог повстречаться. А возможность такая была. Они с Курбатовым и Сапроновым по Ангаре тогда пробирались, и их ждали в Красноярске. А я приехал из Бахты. «Задержись – и познакомим». Нет. Попёрся в Новосибирск. Всё в кучу: и остановиться особо негде, и в Новосибирск к друзьям охота. Ну и конечно: «Ну что я навязываться буду!» Дурак молодой надутый.

Смешная штука вышла: подписал по трёхтомнику Курбатову и Распутину, оставил в Красноярске. А они потом перепутали их. Распутинский ухватил Курбатов, а курбатовский – Распутин.

– В одном из интервью вы сказали о Сибири как о хранилище русского духа. В чём этот дух проявляется в первую очередь? Что это значит – быть русским?

– Русским? Быть добрым и ничего не бояться.

Про хранилище… Я имел в виду нетронутость «веяниями»… Склизью, так сказать, и лаком… Ну и, конечно, и уклад, и своя грубоватая прекрасная крепость. Душевная прямота… Ну и там я, видимо, про язык старинный говорил. Здесь был натуральный заповедник русского говора. Основу енисейского наречия вообще составляет поморский говор. И получается – на западе за Уралом его почти нет на виду, а здесь он живёхонек. Был по крайней мере, когда я сюда приехал в 70–80‑х годах. Говор этот ещё и с подмесью чисто сибирских «самоедских и тунгусских» словечек. И со своим окрасом. Допустим, говорят не «ночью», а «ноччю». Или: «А вы чо такие свинни?» («И сюда напускаете «склизь и лак»).

Поразительно: почта натурально загибается, урезаны зарплаты, посылки с материка идут месяц или два. Но зато тянут этот кабель с интернетом! На это никаких денег не жалеют! Чтоб окончательно молодёжь подсадить на мировую жвачку. Сегодня каждое дитё в сибирской деревне знает, что такое «Титаник», и не знает, что такое «Варяг». А вы «русский дух» говорите… Где он сейчас точно есть – так это в Донбассе.

– В скором времени, всего два года спустя после «42‑го до востребования», выйдет ваша новая книга – «Возвращение». Судя по всему, замысел вызревал давно. Можете рассказать о ней немного?

– Книга писана два года, две зимы, точнее. Не могу сказать, что «замысел вызревал» давно, хотя какие-то вопросы, в частности семейные, давно заботили.

Кратко о чём: история возвращения в родной город коренного москвича, прожившего всю жизнь на Колыме. Место действия книги – Россия от края до края, включая русское кладбище в Париже. Набор вопросов: предназначение мужчины, семья, война. В книге много Магадана.

Сознательное (и всегда в таких случаях рисковое) использование названия прекрасного рассказа Платонова «Возвращение» не следует из преемственности темы или общности содержания. Причина одна: невозможность применения другого названия.

– Одна из намеченных тем романа – верность слову. Что, по-вашему, означает быть писателем и какова его роль в современном обществе?

– Насчёт роли в современном обществе – это к умникам, не умею об этом говорить. О своей роли, что ли, я должен рассуждать? Пусть читатели решают, нужна ли им русская литература… А «верность слову и мечу» касается жизни вообще, а если слово ещё и дело – тогда особенно. Для меня важен завет Батюшкова – писать, как живёшь, жить, как пишешь. Как говорит один из героев «Возвращения»: «И слова ничего не стоят без подвига».

– Интересно, что сюжет в романе движет возвращение героя на малую родину, но при этом ощущается оно не как возвращение к корням, а, напротив, как отрыв от них. Почему так? Выходит, Родина – не просто место, где ты родился, а нечто другое?

– Можно и так трактовать, в случае если место, где прошло детство, перестаёт питать силой. Хотя питать места силой ты сам должен. А Родина – то, за что ты отвечаешь.

«ЛГ»-досье

Михаил Александрович Тарковский – поэт, прозаик, член СП России, член Союза кинематографистов РФ. Родился в 1958 году в Москве. Окончил Московский педагогический институт им. В.И. Ленина по специальности «география/биология». В 1981 году уехал в Туруханский район Красноярского края, где почти сразу же начал писать стихи и где работал сначала полевым зоологом на биологической станции, затем охотником в селе Бахта. Живёт в селе Бахта Туруханского района Красноярского края.