Беседу вёл Роман Богословский
Шахтёрский фольклор Донбасса буквально оживает в фолк-романе Анны Ревякиной. Таинственный Шубин, легендарный дух угольных шахт, выходит за пределы старых преданий и становится героем современной истории, протянутой писательницей через 33 концептуальных рассказа. Книга «Злой добрый Шубин» соединяет традиции устной народной культуры Донбасса с голосом современности, напоминая, что мифы рождаются из реальной жизни, а их уроки остаются актуальными во все времена. Об этом беседуем с автором.
– Аня, для начала расскажи, как случился твой переход от поэзии к прозе? Как это было – просто или не очень? Что ты ощущала?
– Для меня этот переход был не так чтобы и круто ощутим. Проза в человеке – всегда ещё и просто часть жизни, истории, собственной биографии. То, что пережито и прожито. Любой человек в некотором смысле рассказчик. И тем не менее лично мне с прозой оказалось сложнее.
Поэзия – это молния, щелчок фотоаппарата, успел или не успел поймать. Мгновенный эффект, быстрое проникновение. Соринка в глазу – реакция. Проза же – это не единичный (пусть и крайне удачный в числе тысяч других) кадр, это большая системная работа. Че-ло-ве-ко-ча-сы. Язык, стиль, лирические герои, сюжет – всё надо сшить воедино. И всё важно. И сама ткань, и нитки, и пуговицы. Перламутровые, например, могли всё испортить (улыбается).
С поэтическим стремительным сознанием тяжело заходить в прозу. Поэту важен быстрый результат, он всем своим существом стремится к последней строчке, а достигая её, испытывает некоторое поэтическое удовлетворение. У прозы другой принцип. Надо переучиваться, развивать усидчивость, тренировать шов и одновременно видеть большую картину. Не пламенеть, а равномерно гореть, отдавая тепло.
– И «Последний доктор», и «Добрый злой Шубин» – воспоминания с нотками ностальгии, проза в огромной степени биографическая. Почему именно сейчас – да ещё и две книги прозы вышли фактически друг за другом?
– Между книгами на самом деле двенадцать лет. «Последний доктор» – текст довоенный. «Злой добрый Шубин» хотя и является итогом моего детства и всех его впечатлений, был написан осенью 2025 года.
То, что они были изданы вот так, друг за другом с разницей в четыре месяца, – это случай. «Последний доктор» долго пролежал в столе, был забыт, а потом внезапно найден. Я его, скорее ради эксперимента, показала нескольким друзьям. Они, словно бы сговорившись, сказали, что надо публиковать. Так всё и решилось.
О том, что однажды напишу Шубина, кажется, знала всегда. Эта книга для меня – требование. Донецкий текст, в котором поместилось очень многое из того, что крайне сильно волнует. Этот роман не только про подземного духа, это ещё и попытка понять донецкий характер. Какими были наши предки? О чём мечтали? Как любили? И главное – почему Донбасс такой огнеупорный, такой долготерпеливый? И почему мы, потомки первых шахтёров, стоим? Ведь не сами по себе стоим. Под ногами нашими полая донбасская земля и одновременно фундамент судеб наших предшественников. Великая малая родина!
– Легенде о Шубине, да и в целом этому персонажу приписывают разные происхождения. Ты к какой версии склоняешься? Это больше некий «коллективный шахтёр» или всё же есть шанс, что был конкретный прототип?
– В книге представлена условная классификация. Описаны едва ли не все варианты появления на свет Шубина. От газожога до чудища, которое было разбужено людьми, проникшими в подземелья Донбасса. Язык повествования сказовый, архаичный, изобилующий региолектными словечками.
Сама я склоняюсь к тому, что Шубин хотя и один (это, конечно, погибший горняк), но в некотором смысле вездесущий. Ни одно дело в шахте без его ведома не делается. Он хозяин подземного царства, до дел мирских наземных ему почти нет дела.
– Аня, книгу уже прочитали родственники? Тётя, мама, люди, которые хорошо знают, о чём и о ком она написана? Что говорят, какая обратная связь у тебя уже есть? Что бы, как ты думаешь, сказал отец?.. Его не стало несколько лет назад, насколько я знаю…
– Да, папы не стало в 2014 году, но он прочёл, как мне кажется. Хотелось бы надеяться. Совершенно точно прочла мама. И восхитилась. Сказала, что книге «нет цены». Дорогое мнение. Тем более что мама тоже героиня книги. Настроенчески её первое появление на страницах уходит в минус. Развод, дочка остаётся жить с отцом, мама живёт какую-то другую жизнь – весёлую и легкомысленную. Но потом всё меняется. Приходит война, и мама становится «хранительницей Донецка».
Дочке (ей 6 лет) я читала книгу по мере того, как писала. Ей нравится Шубин. Ей нравится то, что он с добрыми – добрый, а со злыми – злой. Дети любят, когда «по справедливости». Недавно спрашивала, а нельзя ли Шубина, как Буратино в прошлый раз, пригласить к ней на день рождения. Нет, нельзя.
– Меня несколько настораживает слово «шутихи» в подзаголовке. Ты сама к рассказам и легендам о Шубине насколько серьёзно относишься?
– К Шубину, конечно, отношусь серьёзно! Мне кажется, это очевидно из текста фолк-романа, а вот к себе самой отношусь с самоиронией, по-шахтёрски. На шахте самые главные слова начинаются на букву «ш». Это все знают. Сама шахта, штрек, шутка и Шубин, конечно. Без юмора на шахте никуда, всё с юморком у горняков. Да с таким забористым, что порою спасу нет.
– Теперь ясно, развеяла сомнения. Ань, в книге множество жаргонных слов с местным колоритом. Все они действительно употреблялись в повседневной речи или ты решила использовать их более концентрированно, чтобы будущие поколения не забыли?
– Да, это всё наши любимые слова. Конечно, в концентрации, но не сильно больше той, которая реально была. Много десятилетий подобный способ литературного письма воспринимался как нечто нарочитое, слишком народное. Не следует к этим словам относиться как к специям, они не для того там. Они есть лес, на котором держится свод. Вынь, и схлопнется всё.
– Расскажи об иллюстрациях. Ты их согласовывала? Как пришли именно к такой стилистике в духе позднесоветских журналов?
– Иллюстрации сделал донецкий художник Марат Магасумов. Работал свободно, никто у него за спиной не стоял, советы дурацкие не давал. Отправляла текст законченными фрагментами, Марат думал, выдавал на-гора карандашный эскиз, после чего отрабатывал тушью. Свобода – это главное слово моего взаимодействия со всеми художниками.
Марат буквально почувствовал этот роман, попал точно. «Сто баллов с хвостиком», как поётся в малоизвестной шахтёрской песне.
– Если твои рассказы развернуть в сторону детства, могут получиться волшебные сказки, объединённые Донбассом, духом шахт, местными легендами. Вспомни сказки Бажова, замечательно выкованные им на базе уральских горных сказаний. Не думала о детском цикле?
– Я думаю, что этот цикл и есть если не детский, то точно для юношества. То, что на обложке стоит «18+», это от перестраховки. Сильно мы, взрослые, стали печься о том, чтобы дети про Шубиновку не узнали раньше времени. Шубин – супергерой, если уж начистоту, сущность положительнейшая. Слабым помогает, богатеев недолюбливает, скупердяев наказывает, девок от насильников защищает. Слово умеет держать, за сивушный запах ругает. Но, можно, конечно, совсем стерильным текст сделать, возможно, так однажды и случится, посмотрим.
– От книги к реальности. На моей памяти в девяностые редкий новостной выпуск обходился без сюжета о бастующих шахтёрах Донбасса. Но то картинка на ТВ. А как это было изнутри? Какими ты запомнила те лихие времена?
– Очень неспокойно тогда было, тревожно и даже страшно. Бастующие мне представлялись тёмной неконтролируемой стихией, вырвавшейся из подземелий. Меня ограждали тогда, не особенно делились со мною взрослыми выводами. Такое «детской кубышечке переваривать не положено». Были ли те забастовки справедливыми? Труд тяжёлый, оплата мизерная, ещё и часто не всегда в срок. В романе довольно подробно описано несколько забастовок. И самых ранних, и из 90-х.
– Немного отвлечёмся от непосредственно книги. Анна, кроме рассказов и легенд о Шубине чем ещё тебя просвещали в детстве родители и родственники? На каком культурном материале ты была вскормлена – музыка, живопись, литература – я обо всём сразу?
– Я окончила музыкальную школу по классу фортепиано. Это наложило определённый отпечаток. Раз в месяц ходили в филармонию. Слушали всё: от классических органных концертов до современных хитов в исполнении симфонического оркестра.
Что касается литературы, то в пубертате я зачитывалась заморщиной. Всё, что было опубликовано в «Иностранной литературе». До сей поры храню подшивки. И многое другое. Эко, Барикко, Кортасар, Маркес, Зюскинд, Миллер, Маркес, Сэлинджер, Хемингуэй, etc. Из русских – Набоков. Была увлечена не только непосредственно его текстами, но и сочинениями об этих текстах. Толстой. Булгаков. В общем, ничего необычного. Всё как у всех. Читала хаотично, но много. Что-то из прочитанного навсегда стало частью моей личности, что-то улетучилось.
Что касается живописцев, то мой безусловный фаворит – Винсент Ван Гог. Неприлично растиражированный, утративший из-за этого сумасшедшинку, внезапно понятый большим количеством людей (порою это вредит). Любимое полотно – «Едоки картофеля». Это ещё не тот пестреющий Ван Гог, который известен всем. Это работа сумеречного живописца, тем и зацепила, видимо.
Сильнейшее впечатление «подростковья» – Сикстинская капелла. Микеланджело, Боттичелли, Перуджино, etc. Любимая картинная галерея – Цвингер.
– Я знаю, что такое «медитация на смерть» в каноническом буддийском смысле. А что это такое в контексте спуска шахтёра в шахту? Поясни, пожалуйста, этот ритуал и его происхождение.
– Нет никакого ритуала. Просто люди шли в шахту и не знали, вернутся ли. Прощались каждый день, словно бы навсегда. Как сейчас солдаты, когда идут на БЗ. Никто, конечно, не формулирует так, но умом понимают, что всякое может случиться. Близкая смерть мобилизует. Обычный человек совсем иначе живёт. У него смерть всегда далеко где-то, там, где самый конец жизни. А у шахтёра она рядом. Она ему, что сестрица родная. Уголёк наш кровавый.
– Ань, оказавшись перед Шубиным, что ты ему скажешь?
– То будет означать только одно, что нет меня больше на этом свете, что дух мой отныне и навсегда где-то на верхних пластах станет существовать. Попрошу отвести меня, шахтёрскую дочь, к папе, по которому я безмерно и невообразимо сейчас скучаю…
