Империя должна повиноваться. Но кому и в каком обличье?

Ирина Устинова, собкор «ЛГ» в Санкт-Петербурге

«Императив – повеление, безусловное требование» – так растолковывает это слово словарь Ожегова. В последний день работы выставки, которую поначалу планировали на пару – три недели, а потом продлили до середины июля, я стою на Исаакиевской площади, у входа в Манеж. Смотрю на название и думаю: почему «Русский императив»? Кто, кому и что приказывает? История – нам? Мы – истории? Или это сама Россия, уставшая от бесконечной рефлексии, наконец произносит: «Так надо, и точка»? Ответа у меня нет. Но внутри – ощущение, что я должна найти его здесь, среди этих стен.

Хрестоматия, ставшая кровью

В аванзале меня встречает монументальная голова русского солдата с горящими глазами – отсылка к памятнику Александру Матросову работы Евгения Вучетича, демонтированному в Днепропетровске в 2023 году. Куратор Антон Беликов поясняет: «Выражение лица воина – очень типичная вещь, так сегодня выглядят штурмовики, которые готовятся рисковать жизнью». Захожу внутрь через проёмы, стилизованные под бойницы Московского Кремля.

Первый этаж – живопись, охватывающая военные события с XIII до начала XX века. Здесь «Куликово поле» соседствует с «Военным советом в Филях» Алексея Кившенко (1880), написанным как иллюстрация к роману Толстого. Рядом – батальные сцены Верещагина, портреты полководцев работы Репина, «Переправа через Березину» Петера фон Гесса. Эти полотна знакомы каждому со школьной скамьи, но в этом зале они перестают быть иллюстрациями – становятся свидетелями. Стены иссечены цитатами Скобелева, Жукова, Конева, Рокоссовского. Слова врезаны в камень как команды, те самые «безусловные требования».

Зоя и Женя: две остановки, один путь

На первом этаже – скульптура Зои Космодемьянской. Она не застывший памятник: живая, смотрит не в пустоту, а на экран, где идут кадры со сводками СВО. В её взгляде – боль за тех, кто уходил в мороз на верную смерть, и за нас сегодняшних, всё ещё не научившихся ценить тишину. На втором этаже – Женя Родионов. Скульптура Андрея Коробцова (2011), выпускника Российской академии живописи, ваяния и зодчества. Коробцов нашёл гениальный ход: крест не вылеплен, а прорезан на груди мальчика, как и верёвка, на которой он висит. Женя замер в последнем непоколебимом решении. Он живее многих, кто сейчас идёт по Невскому, уткнувшись в телефон.

Зоя и Женя – не рядом. Их разделяет этаж, но ещё больше – наше собственное неумение соединить их в одну линию. Мы всё ещё воспринимаем их как героев разных войн. А ведь они – одно. Одна кровь. Один выбор. Один императив.

Горловская Мадонна, «Атланты» и другие голоса Донбасса

На втором этаже – несколько работ Ксении Чжу (Галкиной), и каждая из них бьёт наотмашь. «Горловская Мадонна» – мать с мёртвым ребёнком на руках. 27 июля 2014 года, Горловка. Кристина Жук, 27 лет, и её десятимесячная дочь Кира погибли при артиллерийском обстреле. Художница не добавляет ни капли высокопарности: серое небо, серая земля, женщина, прижимающая к груди тело. Здесь нет надежды, нет искупления – только бездна, разверзшаяся между мирным утром и концом света. Рядом – «В госпитале», портреты бойцов Ивана и Игоря, написанные во время занятий живописью, которые Ксения проводит в Петербургском госпитале ветеранов войн. Те же лица, те же руки – но уже в борьбе за возвращение к жизни.

Особое место занимают «Атланты» (2023). На этом полотне воины нечеловеческим усилием удерживают на плечах хрупкий привычный мир – городские кварталы, безоблачное небо, детские качели. Сама художница признаётся: «Самая ценная для меня картина – это «Атланты»… Она, конечно, жёсткая, немного плакатная, но она больше всего отвечает времени: и по жёсткости рисунка, и по композиции, и по цвету». «Атланты» другие, смотришь на них и чувствуешь будто вину, не отданный долг перед ними – буквально физически ощущается тяжесть их груза, принимаемая как данность. И это, пожалуй, страшнее всего: мы уже привыкли, что кто-то держит небо вместо нас.

Выставка разноплановая. Здесь и портреты добровольцев, и зарисовки штурмовых групп (Александр и Светлана Рощенко), и проект «Сталь» – картины на стальных плитах от армейских бронежилетов. «Когда я взяла плиту в руки, ощутила её тяжесть, вещественное доказательство тому времени, в каком мы находимся», – вспоминает сокуратор Светлана Чепрова. Всего более 250 произведений из 16 музеев, от Эрмитажа до Третьяковки. Классика соседствует с острыми, не замыленными работами молодых авторов, многие из которых выставляются впервые.

Перехожу от одного полотна к другому и ловлю себя на ощущении разорванности. Горловская смерть, госпитальное выздоровление, «Атланты» с их немым подвигом, стальные плиты, детские лица на других работах… Где связь между ними? Кураторы показывают фрагменты, но не дают нити, их соединяющей. Мы видим плоды и корни, но не видим ствола.

Ротонда мира как разрыв, а не итог

Финальная точка маршрута – павильон-ротонда на втором этаже, прямо над головой солдата у входа. На круглом потолке – сцены мирной жизни: Мишка олимпийский улетает, улыбается Гагарин, дети бегут по лугу за воздушным змеем.

В ином контексте это выглядело бы как логичное завершение пути от войны к миру. Здесь же ротонда вступает в резкий, почти болезненный контраст с тем, что мы видели этажом ниже. Александр Невский кисти Павла Корина (триптих 1943 г.) – и вдруг счастливые дети. Невский, Зоя, Женя оказываются не фундаментом этого смеха, а его противоположностью. Чётко прочитывается: или– или. А это – прямое передёргивание истории. Не было бы жертвы Зои – не было бы этих детей. Это одна цепь. Один императив. Кураторы разорвали связь, показав разрыв вместо преемственности.

Анненербе в Манеже: когда форма становится врагом

Но самый острый диссонанс – не в содержании, а в обёртке. Бело-красно-чёрная палитра, прямоугольные изгибы, арочные проёмы, чёрные прямоугольные рамки, гротескные шрифты, геометрический минимализм. Кураторы уверяют: этот цвет «испокон веков был на русских иконах». Однако любой зритель, знакомый с историей XX века, видит иное.

Сравнения возникли не на пустом месте. Журналисты «Фонтанки» и «Делового Петербурга» обратили внимание на то, что входная инсталляция с гигантской головой солдата почти дословно повторяет композицию фасада Палаццо Браски в Риме, который в 1930-е годы был украшен монументальной маской Муссолини. «Те же гигантские масштабы, та же пугающая монументальность, тот же язык власти, не знающий полутонов», – констатировал обозреватель «Собака.ru». В соцсетях развернули сравнение с неоклассическими образцами Третьего рейха – альбертшпееровской архитектурой, с её упором на колоссальность и ритуальную пустоту. Дизайнеры отмечали, что сочетание красного, чёрного и белого в прямоугольных модулях – прямое заимствование из партийной эстетики НСДАП, где те же цвета служили знаменем расовой исключительности.

Сам куратор Антон Беликов в интервью объяснял выбор «жёсткой графики» желанием создать «напряжение». Но напряжение получилось иного рода. Когда на площадке, прославляющей русский дух и жертвенность, возникают прямые ассоциации с анненербовскими ритуалами, это перестаёт быть творческим спором. Это становится ментальной ловушкой. Форма – не безразлична. Она несёт своё послание, и в данном случае оно вступает в непримиримое противоречие с содержанием.

Мы не вправе закрывать глаза на то, что эстетика, в которую была упакована идеология, уничтожившая десятки миллионов, сегодня используется как упаковка для памяти о наших героях. Это не просто ошибка дизайна. Это открытый вызов, на который надо ответить прямо: либо мы не понимаем, что делаем, либо нас сознательно подводят к тому, чтобы русская святыня зазвучала на чужом языке. Ни то ни другое не может быть оправдано ни художественным экспериментом, ни кураторским произволом.

Тишина, в которой тонет императив

На кассе спрашиваю: «Есть буклеты?» Отвечают: «Это чуть ли не единственная выставка, к которой ничего не выпускали». Ни рекламы в городе, ни в метро, ни на улицах. О концерте Вани Дмитриенко знают все. Здесь – тишина. И в залах, несмотря на последний день, ни души. По наблюдениям смотрителей, в выходные сюда приходит самое большее 20–30 человек в час, в будние – ещё меньше. Вспоминаю, как в 2017 году мёрзла пять часов в очереди на Айвазовского в последний день. Тогда стояли чуть ли не от Садовой до канала Грибоедова. Здесь же – пустота. Вряд ли нашлось бы меньше желающих увидеть в одном месте Корина, Репина, Верещагина, если бы они вообще знали об этой выставке.

Где школьные классы? Где «Разговоры о важном»? Именно такие выставки – не словесные, а визуальные, эмоциональные – должны быть их настоящей площадкой. Не в кабинетах, не за партами – здесь, перед «Горловской Мадонной», перед Зоей, перед Женей. Тогда эти разговоры перестанут быть формальной обязаловкой и станут диалогом о сути. Но для этого выставка должна работать минимум полгода, чтобы каждая школа успела прийти. Чтобы дети не просто «проходили тему», а пропускали её через себя. Вместо этого – тишина, пустота, и даже бумажного буклета нет.

На светофоре у Исаакия

Выхожу из Манежа. Останавливаюсь на светофоре у Исаакиевского собора. Мимо проходит семья. «Ну я же узнала Никольский, значит, и Исаакиевский узнаю. Идём за мной», – громко провозглашает мать семейства, уткнувшись в телефон, и шествует мимо Исаакия в сторону Новой Голландии.

Смотрю на них и думаю: там, внутри – императив, безусловное требование помнить. Здесь, снаружи – человек с телефоном, который не видит собор, потому что смотрит в экран. И эта пропасть между «внутри» и «снаружи» страшнее любой стилистики. Потому что она – про нас. Про то, как мы живём. Мы не видим истории, даже когда она стоит перед нами во весь рост.

Вместо послесловия

Выставка закрылась 12 июля. Такие проекты должны жить не месяцы – годы. Они должны стать постоянной площадкой для «Разговоров о важном». Потому что только перед лицом настоящего искусства эти разговоры обретают плоть и кровь.

Империя не может существовать без внутреннего императива – без того самого «безусловного требования» быть, а не казаться. Но чтобы этот императив был настоящим, он не должен быть облечён в чужие одежды. Иначе это не приказ. Это маскарад. А маскарад, как известно, заканчивается ровно в полночь. И тогда все возвращаются к себе настоящим. Вопрос только в том, узнаем ли мы себя в этом отражении. Или так и будем стоять на светофоре, уткнувшись в телефон, пока мимо нас будет проходить собственная история, рождаться и умирать наши герои, будет выживать «Русский императив».