Сначала ему был нужен особый смысл – и не столько даже самому Беливо, сколько спутнице жизни, Люси, которая дала ему свободу на эти долгие одиннадцать лет. «Ты идёшь во имя мира во всём мире», – сказала она. И сперва они так и решили. Но недаром Жан Беливо – француз, а не англосакс: интерес к жизни был ему свойствен больше, чем миссионерство. Уже в Латинской Америке он осознал, что идёт просто так, ради себя самого, и что единственный смысл его походу придают люди, которых он встречает на пути. Искренний интерес к этим людям, открытость, обаяние, простота были верными спутниками нашего Паганеля – не чуждого рыцарству (недаром он сравнивает себя с Дон Кихотом), слегка нелепого, одновременно застенчивого и прямодушного.
Всякий раз, попадая в новую среду, Беливо переживал серьёзный стресс и вынужден был на ходу приспосабливаться к новым обстоятельствам и новым бактериям, которые бросались изучать его организм. «Теперь я потею, как индийцы. Я сморкаюсь, как они. И привычно вдыхаю воздух ртом, чтобы лучше прочувствовать вкус блюд. Я уже слился с их красками, содрал с себя шкуру европейца, и мне пришёлся впору свойственный этой нации иммунитет. Индия не терпит полумер». А чего стоит попадание из нищей, грязной Индонезии в сытую, аккуратную Австралию: «Из мира, где каждый ежедневно бьётся за кусок хлеба, я попал в другое измерение, где люди прилагают все силы к тому, чтобы лишний раз ничего не делать, и после еды лениво отодвигаются от стола, чтобы поиграть своими гаджетами».
Пешая кругосветка – совсем не то, что путешествие в туристическом автобусе: ты покрываешься пылью земли, по которой идёшь, ты буквально пропитываешься её запахами, знакомишься с её насекомыми, полицейскими и отщепенцами. С высоты человеческого роста всё оказывается иначе, чем если смотреть из окна отеля, и в диком Мозамбике Жан Беливо мылся гораздо чаще, чем в высокотехнологичной Японии: в Африке его гостеприимно приглашали к омовению в каждом встречном селе, а в Стране восходящего солнца ему приходилось ночевать в палатке посреди промозглого осеннего парка.
В Австралии Паганелю поставили на вид, что он давным-давно не читал ни одной книжки: «Так ты что, за десять лет никаких новых знаний не получал?» Да что они понимают, думает Беливо, что они могут знать?! В свою родную Канаду (её тоже предстоит пройти насквозь – от Тихоокеанского побережья до Квебека) он возвращается преображённым. Но если говорить о знании как обобщении, то оно у Беливо одно: не всё так просто, как кажется. Китай его подавил и одновременно привёл в восторг: «Любознательность, неутомимость и продуктивность этой нации не знают границ. Каждый болтик в моей коляске они разглядывают, ощупывают и запоминают… Меня поневоле увлекают их энергичность и жажда знаний. Я понимаю: да, когда-нибудь эти люди смогут поработить весь мир… В китайской культуре, как в никакой другой, принято сохранять лицо на людях, как бы тяжело ни было». Он видит политические ограничения в китайском обществе и одновременно восхищается патриотизмом китайцев.
За свою кругосветку Жан Беливо износил пятьдесят четыре пары обуви и несколько раз попадал в больницу. Его ела мошка, он питался термитами, терял сознание от обезвоживания и не однажды ночевал в полицейском участке. Несколько раз он готов был сдаться. К счастью, у него был крепкий тыл: женщина по имени Люси, которая неустанно поддерживала его, находила спонсоров, выправляла визы, привлекала внимание прессы – всё для того, чтобы её любимый мужчина мог осуществить свою мечту.
Шабаева Татьяна
