«ЛГ»-ДОСЬЕ.
Дмитрий Бак – поэт, филолог, критик, журналист, профессор РГГУ. Родился в 1961 году на Камчатке в посёлке Елизово в семье военного врача. Окончил филологический факультет Черновицкого госуниверситета (Украина), кандидатскую диссертацию защитил в 1991 году в Институте мировой литературы РАН. Автор более 200 публикаций о классической и современной русской литературе, лауреат премии литературного журнала «Октябрь» (2004 и 2012 годы). С февраля 2013 года – директор Государственного литературного музея в Москве.
– Вы известны не только как филолог, критик, журналист и писатель, но и как преподаватель, читаете лекции в университетах, возглавляете Государственный литературный музей в Москве. Выходит, можно объять необъятное?
– Это не так уж необъятно! Все перечисленные мои занятия объединяет русская литература. И потом, я ведь не одновременно всем занимаюсь, так уж сложилось. Скажем, действующий критик должен регулярно писать о новых книгах – так, чтобы читатель его узнавал, интересовался именно его мнением о том или другом сочинении. Я и был таким, но достаточно непродолжительное время и, увы, давно – на рубеже 90-х и 2000-х. То же можно сказать и о журналистике: я это делать умею и люблю, но получается только от случая к случаю, в последнее время почти всегда только если обращаются с просьбой об интервью…
– А не возникает мысли, что одно идёт в ущерб другому? Ну, скажем, что преподавательская деятельность оставляет меньше возможности заниматься литкритикой, собственным творчеством? Такие нагрузки – это ведь не шутка.
– Я так не думаю. Преподавание – своего рода послушание, смысловая рамка, в которую заключена вся остальная жизнь. Ведь здорово, что каждый год в начале мая, готовясь к лекции, я перечитываю Гончарова, а в апреле – Тютчева… Про критику я уже ответил: это по большей части дело прошлое. Что касается «собственного творчества», то я во многом человек устный и удачную лекцию считаю не меньшим достижением, чем что-нибудь написанное и опубликованное. Кроме того, общение со студентами – дело совершенно незаменимое: и от комплексов оберегает, и от нытья, что, мол, молодое поколение у нас не такое да не этакое. Часто так говорят те, кто это самое поколение видит только в телевизоре. Молодые, сильные, энергичные собеседники вокруг – что может быть лучше? Такого вдохновляющего общения у меня много, спасибо студентам РГГУ и Школы-студии МХАТ. Что до нагрузок – тут вы правы, иногда нелегко приходится. Но ведь всякий лекционный курс – это как любимое дитя: если его не пестовать, отбивается от рук. Вот я когда-то лет десять читал в университете курс по истории русской критики XIX века, а потом передал его своему бывшему аспиранту. И теперь чувствую, что этот материал меня покинул, лёг куда-то в дальние пласты памяти, это для меня потеря.
– Кстати, о Литературном музее. Что изменилось с вашим приходом в феврале этого года? И что ещё изменится?
– Мне самому нелегко судить, об этом лучше спросить моих коллег, а также посетителей музея. Мне кажется, о Литературном музее стали чаще вспоминать, он больше не находится в информационном вакууме. Мне часто приходится говорить о разительной диспропорции между потенциалом Гослитмузея (кстати, самого значительного по объёму и составу фондов литературного музея России) и его реальным местом в отечественной культуре. Кое-что сделать удалось: провели несколько крупных выставок, самая значительная состоялась в Большом Манеже: приобретённые Министерством культуры для ГЛМ материалы парижского архива Алексея Ремизова. Осваиваем новые области работы, стремимся стать площадкой, на которой бы вели дискуссии ведущие профессионалы, связанные с литературой, – не только писатели, но и критики, издатели, переводчики… Открываем отдел музейной педагогики, будем развивать просветительские программы для детей и взрослых, в том числе туристические. Собираемся запускать несколько издательских проектов. Но главная задача – к 80-летию музея (2014 год!) добиться центрального здания, которого мы лишены более 40 лет, и это, по-моему, преступная расточительность. Ведь из всех литмузеев только наш, в силу разнообразия своих фондов, способен обеспечить масштабную экспозицию по многовековой истории русской литературы и книжности.
– Стали чаще говорить о Литмузее? Не уверен. В писательских кругах он давно не является предметом обсуждения. Его вроде бы и не существует. Вот о Литинституте говорят постоянно, хвалят, ругают, но он на слуху…
– Я уже говорил об информационном вакууме, в котором много лет находился музей, – в значительной мере по вполне «внутренним» причинам. Хотя и внешний мир изменился: возникли новые технологии хранения, экспонирования, управления, информационного сопровождения, здесь мы по-прежнему отстаём от требований сегодняшнего дня, надеюсь, это ненадолго.
– Вы, помимо всего прочего, ещё и поэт. Но дебютировали книгой стихов «Улики» только три года назад, то есть в достаточно зрелом возрасте. А что, не было возможности выпустить книгу раньше?
– Знаете, мне не очень близка формулировка «помимо прочего ещё и…». Как нельзя быть немножко беременной, так невозможно считать себя «в том числе ещё и стихотворцем». Гоголь в своей великой книге «Выбранные места из переписки с друзьями» недаром написал, что обращаться со словом нужно честно. Нельзя относиться к этому занятию, к этому дару как к чему-то вторичному. Другое дело, что такая самоотверженность ещё ничего не гарантирует – и графоман может быть свято убеждён в своей призванности небесами. Но без полной серьёзности отношения к стихописанию – невозможно, без этого никак не обойтись. Я искренне считаю это занятие главным делом жизни, занимаюсь им с детского сада… Почему книга поздняя? Если всерьёз – никогда не пытался «пробивать» сборник, как-то по-особенному не мечтал о его выходе. Это в советское время, если кто-то мне говорил, что у него две книги стихов, – мне всё было понятно. Либо передо мной очередной воспеватель прелестей социалистического соревнования, либо поэт всерьёз – цензура ведь отсекала не только идеологическую крамолу, но и откровенную халтуру. А вот если сейчас у человека вышло десять сборников – и половина из них на мелованной бумаге и с золотым обрезом – это не значит ровно ничего. Поэтому я и не торопился с выходом книги, это ни в коем случае не самоцель.
– А не обидно, что к поэтам вас не причисляют? Или причисляют достаточно редко. Это ведь беда многих поэтов, активно пишущих критику, публицистику, занимающихся культуртрегерством. Обычно обсуждаются их громкие статьи и проекты, а стихи воспринимаются в качестве довеска. Мол, человек талантливый, он и в рифму умеет…
– Нет, всё это не обидно, ни в коем случае. Это ведь объективная вещь – если человек известен чем-то помимо поэзии, то и поэтом его многие автоматически считают «по совместительству». Но я знаю, что есть люди, которые дали себе труд вчитаться в мои тексты по-настоящему, вне связи с послужным списком. Несколько суждений в печати было высказано, близко совпадающих с моим собственным ощущением по отношению к стихам. И на том спасибо!
– Вам как члену Союза писателей России не горько от того, что сейчас происходит с этой структурой? Писательский профсоюз превратился, по сути, в богадельню. Престарелое руководство, взяв пример с Брежнева, переизбирает себя раз за разом, вешает себе на грудь медальки, в то время как влиятельная некогда организация хиреет и загибается. Где молодые, где новые имена? Там же ничего этого нет. Раньше считалось престижным быть членом СП, а теперь…
– «Горько», пожалуй, не очень подходящее слово. Я могу о многом из литературного прошлого сожалеть, но не о Союзе писателей как таковом – скорее, о некоторых особенностях организации литературного дела. Вот недавно ходили с женой и дочкой в детский парк на Басманной, смотрю: дом № 19, некогда – издательство «Художественная литература», легендарный Худлит. Где это всё, куда кануло? А писательский Союз в советском формате навсегда себя изжил, недаром же распался на осколки. Прежних рычагов воздействия на литературу не осталось: издательский станок, книгопродавческий прилавок работают сами по себе, по воле рынка и читательских запросов – часто, увы, очень упрощённых. Вот и остаётся писательским организациям незавидная доля – заниматься тем, о чём вы сказали.
– Говорят, что критика в России вымирает как жанр, что сами критики в основном отстаивают корпоративные интересы. Что вы об этом думаете?
– Не критика вымирает, а литература меняет свою природу, ставится на поток, становится частью издательских (читай – маркетинговых) стратегий. Поэтому критик в классическом смысле слова нынче не востребован. Критики прошлого (от Николая Надеждина и Виссариона Белинского до Марка Щеглова и Игоря Дедкова) стремились пояснить, к какой традиции относится тот или иной автор, книга, из какого контекста они выросли. Более того, критики пытались наметить верные, по их мнению, пути будущего развития литературы. Сейчас в большинстве случаев о книгах пишут не критики, а (как бы верно подобрать слово?) «ревьюеры». Для них главное – в очень кратком (чаще всего – газетном) формате объяснить торопливому читателю, «про что» книга и почему её надо приобрести. А читатель нынче тороплив, потому что привык сплошь да рядом использовать технологии комфорта, прибегать, например, к услугам программиста, который только и желает, чтобы человеку жилось проще, так и норовит макрокоманду придумать, чтобы вместо шести нажатий на клавиши было достаточно одного. Вот и рецензия-обзор рассчитана, так сказать, на одну экранную прокрутку: пробежал глазами – и сразу понял, какое отношение к тебе имеет рецензируемая книга. Это очень далеко от привычной критики, её задачи для ревьюера непосильны. А корпоративные интересы блюдутся, конечно, но без этого никогда не обходилось: вспомним баталии «Литературной газеты» и «Северной пчелы» в 1830 году или споры «Октября» и «Нового мира» в конце 1960-х!
– В своё время много нареканий вызывали ваши проекты, в которых вы представляли современную русскую поэзию. Например, антология «Стихи года. 100х1». Вас обвиняли в необъективности, в том, что делаете рекламу друзьям и идейно близким авторам…
– Так говорили те, кто попросту не прочитал предисловие. Речь ведь не о лучших стихах 2007 года. Выстраивать иерархии, определять лидеров и аутсайдеров – вещь слишком серьёзная, я такую ношу на себя не взваливал. Я просто составил книгу своих собственных, субъективных читательских впечатлений 2007 года, о чём прямо и написал в предисловии. Это было интересно: прочитать сотни журнальных подборок, поэтических книг и выбрать сто «зацепивших» стихотворений – по одному каждого из ста поэтов. И авторы эти не обязательно «лучшие» – бывает, что поэт сам по себе не очень масштабный, не особенно известный, а конкретный текст удачен. Более того, в списке авторов книги – и ныне покойный историк литературы Лев Осповат, и прозаики Аксёнов (также от нас ушедший) и Прилепин, и певица Арбенина. Мне говорят, почему Арбенина, а не Гребенщиков? Мой ответ – да просто потому, что это антология впечатлений, а не книга иерархий, не ставил я целью выбрать лучший рок-текст года! Гребенщикова почитаю, но в 2007 году его поэтические публикации мне не встретились. Вообще словосочетание «стихи года» очень условно – журнальные публикации обычно не датируются, поэтому очень вероятно, что в 2007-м впервые напечатаны стихи, написанные раньше. Скажу больше: если бы мне приглянулись стихи Слуцкого или Тарковского, впервые опубликованные в том году, я бы и их не преминул включить в книгу…
– А что вам не нравится в современном литпроцессе? Что вы хотели бы – чем чёрт не шутит – изменить? У вас ведь больше возможностей для этого, нежели у рядового труженика пера. Вы ведь не только пишете, но и преподаёте, входите в жюри крупных премий, от вашего мнения многое зависит.
– Непростой вопрос. Мне не то чтобы не нравится, но кажется непривычным для русской литературы, что в прозе, по сути дела, отсутствуют направления, школы, группировки, есть аморфное поле конкурирующих издательских стратегий да стоны и жалобы тех, кто остался на обочине. То есть критики свои конструкции по-прежнему строят, но их «обоймы» не очень-то на слуху у широкого читателя. Наверное, это происходит потому, что романы и повести гораздо реже впервые публикуются в журналах, то есть там, где раньше были «прописаны» литературные критики. «Направление» классического толстого журнала – в прежнее время это была вещь очень серьёзная, тут не могло быть внутренних противоречий. А в разных редакциях одного и того же крупного издательства вполне могут выходить в свет книги очень разные – и откровенно рассчитанные на низкий вкус, и серьёзные, даже усложнённые. Издаём и Гоголя, и милорда глупого, и никаких тебе противоречий – просто работа с разными фокус-группами читателей…
Беседу вёл Игорь ПАНИН
Три обязательных вопроса:
– В начале ХХ века критики наперебой говорили, что писатель измельчал. А что можно сказать о нынешнем времени?
– Мне кажется, что в наши дни поэт – больше не больше, чем поэт. И, знаете, я по большому счёту не против. Если от писателя ждут, что он будет и политиком, и религиозным пророком, и экономистом, и психопатологом, – это свидетельствует о глубоком неблагополучии общества, в котором нельзя свободно говорить о религии или о политике. Пусть сапоги тачает сапожник и пироги – тот, кому следует, печёт. Тогда лучше будут понятны задачи литературы как таковой.
– Почему писатели перестали быть «властителями дум»? Можете ли вы представить ситуацию «литература без читателя» и будете ли продолжать писать, если это станет явью?
– Словесное начало, с точки зрения многих, уступило первое место визуальному, литература чрезмерно усложнена, неспособна поспеть за временем. Я не из числа скептиков, я буду продолжать читать «бумажные» тексты, что-то писать, это мои привычные занятия, а привычки менять мне уже поздновато.
– На какой вопрос вы бы хотели ответить, но я его вам не задал?
– Это был бы вопрос о моей сегодняшней литературной работе. Ответ прост: я вот уже скоро двадцать лет работаю с рукописями замечательного русского поэта Арсения Тарковского, при постоянном доброжелательном содействии и незаменимой помощи Марины Арсеньевны, его дочери и биографа, а также многих и многих историков литературы, архивистов. Есть несколько замечательных издательских проектов, например, научное издание стихов Тарковского в серии «Новая библиотека поэта», которая выходит под редакцией Александра Кушнера. Все сроки представления результатов моих трудов давно прошли, но я надеюсь, что финишная прямая близка и, вопреки вечной нехватке времени, уже очень скоро я смогу вслед за классиком воскликнуть «окончен мой труд многолетний». Марина Арсеньевна, Александр Семёнович, простите великодушно мои опоздания, комментарии будут сданы, большой русский поэт будет наконец издан с комментариями, с учётом всех рукописных редакций!
