Младший из нижегородской троицы

Последний раз был в Нижнем Новгороде во второй половине девяностых, скажем так, в бытность своей безукоризненной молодости, когда занимался организацией гастролей по городам и весям Елены Камбуровой. Помню свою влюблённость в этот низкорослый город, в его изогнутые улочки, бегущие с холма на холм, дивную, хоть и немного купеческую, архитектуру, где всё для надобности житейской. Мои отношения с городом не переросли в нечто большее. Я не переехал туда жить, не снимал на Караваихе угол, не ездил туда ежегодно и не прогуливался по аллее Поцелуев. Он так и остался в памяти как первая лёгкая влюблённость.

Несколько лет назад на литературном небосклоне появились три замечательных нижегородских автора (Денис Липатов, Владимир Безденежных, Дмитрий Ларионов), которые будто вернули меня в прошлое, в тот юношеский водоворот чувств.

Так получилось, что о стихах Владимира Безденежных и Дениса Липатова я уже писал, когда мне предоставлялась возможность. Рецензии публиковались на электронных площадках, а также в толстых журналах, входящих в обойму «Журнального зала». Не так сложно найти, если вдруг кому-то станет интересно ознакомиться. Осталось дело за малым: обратить внимание читателя на третьего, самого молодого автора нижегородской троицы.

Дмитрий Ларионов родился в 1991 году в городе Кулебаки Нижегородской области. За спиной – металлургический колледж и филологический факультет ННГУ имени Лобачевского. Публикаций в ведущих литературных изданиях в силу возраста пока немного. Это дело, как в народе говорят, наживное. Хотя буквально недавно издательство «Эксмо» расщедрилось на любовь к чистой поэзии и выпустило замечательную книгу стихов нижегородской троицы (Липатов Д., Безденежных В., Ларионов Д. «Фигуры речи, сборник стихотворений», 2021). Подобным выходом в свет тоже можно гордиться.

Поэтика Дмитрия Ларионова сложная, прерывистая, он будто выхватывает фразы на лету из воздуха и вписывает их в строчки. Создаётся эффект беспорядочно разбросанных пазлов, который подобен мыслям в голове, когда одно наслаивается на другое. Неопытному читателю может показаться сумбуром. Но это ведь сравнимо с мозаичным полотном, когда картинку надо смотреть, чуть отойдя от неё, а не прилипнув к каждому камешку-слову с лупой. Здесь не грех процитировать реплику Есенина из «Письма к женщине»: «Большое видится на расстоянии…» Она как нельзя лучше характеризует ракурс, с которого удобнее всего было бы читать Ларионова. А главное – при чтении нельзя торопиться, потому что внутри этой поэтики нет ничего случайного, всё, вплоть до угловых скобок или пропущенной запятой, важно. Так можно наблюдать за стаей птиц, которая в полёте меняет конфигурацию, напоминая то лики святых, то крылья демонов.

Дмитрий Артис

^{Переходя ночной квартал}

Дмитрий Ларионов

Памяти Чурдалёва

Играет ножичком на Лыковой;

сидит с иголочки клифтец.

Закат толчёными гвоздиками

смещает облачный свинец.

Он точно был в «КОГИЗе» Рябова,

сюиту жизней я читал:

хранил в руках живое яблоко,

переходя ночной квартал.

Но на страницах ранней «Юности»

не довелось быть рядом с ним.

Не по знакомству, не по глупости –

смотри – на Лыковой стоим:

Денис, Владимир и товарищи

/и не спросить: «Чего-чего?»/;

а рядом – под звездой мигающей –

задумчив Игорь Чурдалёв.

Спешит один на Караваиху,

другой – умчал в Автозавод.

Взят «Кёнигсберг» и левый Heineken.

Вся жизнь пошла наоборот.

Июль

«Июль» написано под фото.

Смотрю: за спинами вода.

По небу шли «Аэрофлотом»,

добрались именно туда.

Какой закат, какое море!

И город значится в строке.

Компас условных акваторий

всегда на левой был руке.

Вновь точкой сверху виден боинг

/расправил крылья-плавники/ –

и он уходит в голубое;

случайно в облаке возник.

Который раз сойдутся растры,

увижу снова – улыбнусь:

«Ну да, июль, – скажу. – И август,

в который больше не вернусь».

Такой закат, такое море,

где город значится в строке.

Держу отцовский полароид

и по листве иду сквозь снег.

* * *

Сентябрь не цельный, но сквозной;

курил один /почти что плакал/.

<…> и — под коньячною слезой –

смещалась строчка Керуака.

Сам ничего не мог сказать.

N лет минуло многим позже:

он вынес солнце на глазах

в районе новой Нижневолжской.

Над ним качался светлый зной

/через айфон дал голос Коэн/,

он понял вдруг весь мир сквозной

и двинул вверх за алкоголем.

Трубил себе – в пивной рожок –

поскольку был к нему охочим.

<…> сползал фиалковый кружок

по карте прежних геоточек,

бежали цифры. Каждый год

терял немногое на белом:

искал слова, вбивал их в Word.

Уже в ночи очеченелой

/сидел, как прежде, допоздна/,

не в глубине – за сетью веток –

смещалась синяя звезда

и била в окна ближним светом.

* * *

<…> вот загадаю, будет заново:

шашлык, библейское вино

и электричка – в Балабаново.

Иного, друг мой, не дано.

Кивнут своим цветочки разные,

в три клика плеер даст ЮЮ:

посеребрит «Метелью августа»

живую грусть, печаль твою.

Украдкой вздрогнут гладиолусы,

тебе и мне – табачный дым –

вспорхнёт /от голоса до голоса/

туда, где свет неразличим.

Но там, я знаю, делать нечего.

Лишь тьма и вакуум вокруг

слезой уходят в бесконечное.

И вакуум. Застрочный звук.

Мир позже сузится до буковок.

Пусть ледяные мотыльки

из VKO летят на «Пулково»

чужой разлуке вопреки.

Мы их увидим в небе заново,

а остальное… как сейчас:

веранда, песни, Балабаново.

Сойдёт зима – и я у вас.

Другие облака

Кружила бабочка /исчезла/,

река в апрель перетекла;

а я курил помятый «Честер»,

смотрел другие облака.

«Ни древний Родос, ни Гавана, –

твердил себе. – Ни Лимассол.

Я вопреки – любил упрямо».

И пел БГ с альбома «Соль».

<…> но облака смещали тучи,

потом черёмуха цвела.

Рюкзак и плеер многим лучше

сбивали перечень утрат.

Не говори, обычный метод.

Другие песни прогони.

Проснусь и я лиловым летом,

где во свету лежим одни.

Обоим, верно, под двадцатник

/блестит заколка у окна,

молчит будильник у кровати/.

Идут другие облака

и чайки – разрезают утро.

<…> полуоткрытое окно.

И целый мир ежеминутно

опять сдвигается в одно.

Слезой иного океана

Смотрю в советское трюмо и вижу тихого ребёнка.

Я помню с детства про него, он тюбик краски комкал

на сломе ветреного дня /металл в руке своей сжимая,

стоял за сеточкой дождя/ в неясных числах мая…

Назад к оптической петле: какой простор в сетчатке глаза!

а одуванчик – амулет – был ниткой солнца назван.

Найду кассету VHS, поставлю видео вторично,

где дед, курмыш, весенний лес. Но в кадре герметичном

иное видится кино: все звёзды кажутся глазами,

и запах яблони земной едва ли осязаем.

Прости, пожалуйста, меня за горстку слов, неровный почерк,

за то, что жизни не обнять; а время станет почвой,

когда закончится сезон. А в общем – нитку эту – на-ка.

Дорогу вымостим слезой иного океана.

Через огни и облака

«В кино с восьмого октября» – была афиша у «Орлёнка»,

ночной Почаинский овраг под ветхим небом. Волга.

Он говорил про «Меришор»: «Забыть? Ага. Мы точно помним», –

чуть зачерпнул, потом ушёл. Хотел курить «Родопи».

<…> на кладбище дал сигарет, забил снежком пустой стаканчик.

Прошло каких-то десять лет с тех пор, а с ним иначе:

лампады блик, молчанья хор. Там всё упало в постоянство.

Свет неогляден для него; перетекли пространства.

Но, может быть, в той долготе играют песенки «Хронопа»:

сидишь на солнечной траве, а к Богу в гости стопом –

через огни и облака. Такой сомнительный попутчик.

Или небесный BlaBlaCar. Наверное, так лучше.