Николай Голубев, мастерская Григория Заславского
И Гамлет, и Офелия в пьесе Шекспира сходят с ума. Потому режиссёрское решение Татьяны Тарасовой ввести в спектакль сразу двух принцев датских и двух Офелий кажется вполне закономерным – нам показывают раздвоение. Правда, при этом трудно отказаться от сравнения актёрской работы – сами по себе образы, создаваемые в двойках, не сильно разнятся.
Главная краска спектакля – истеричность. Актёры заводно бегают по стенам, корчатся на полу, сбивают коленки, кричат, делают колесо на руках. Всё это закручивает действие в пружину, которая должна где-то выстрелить.
Кстати, ружьё, обмотанное в кровавые тряпки, появляется в руках Гамлета с начала действия. Интересна при этом сексуализация ствола. Гамлет суёт в него пальцы, запихивает в рот, размышляя о блудстве матери и Офелии. Ружьё здесь «примиряет» эрос и танатос, секс и смерть. Эти две темы магистральные в спектакле, его «убойная двустволка».
Правда, сексуальная образность даётся студентам-актёрам сложнее, чувствуется скованность. В рассуждениях же о смерти внешне «всё ок» (говоря языком спектакля). Но так ли волнует молодых людей эта тема? Кажется, что важнее для них очевидное открытие: «Были людьми – стали падлами». Хотя в контексте спектакля было бы точнее иначе: «Были людьми, а стали падалью».
Режиссёр Т. Тарасова называет постановку манифестом молодости. Но с первой же сцены очевидны поколенческие расхождения. Так, два могильщика устраивают перекус на свежем кладбищенском холме. Они включают радио, ищут свою волну (к слову, это же делают потом и все другие персонажи). Пытаясь побороть помехи, молодые актёры водят приёмником по воздуху. Понятно, что в реальной жизни они этого никогда не делали, иначе бы знали, что водить надо лишь антенной или пальцем на колёсике настройки.
Ещё одна инородная в контексте молодёжного спектакля деталь – кассетный диктофон, на который Гамлет записал стоны матери из-за закрытой двери спальни. Ну кто сейчас пользуется мини-кассетниками? Почему бы не дать актёрам смартфон, тем более персонажи в спектакле вполне органично выглядят с наушниками-аирподсами.
Сценография спектакля минималистична, но насыщена предметами-метафорами. Так, Офелия носит вместо рюкзака почтовый ящик с письмами Гамлета. Сам принц датский таскает за спиной ранец с прахом отца. Правда, здесь возникает противоречие с заявленной кладбищенской темой – с черепом Йорика, с сырой землёй, на которой пируют могильщики.
Очевидно, что все два с четвертью часа спектакль не может идти на истерике. Она должна во что-то разрешиться. Во втором действии актёры приглушают голоса, смиряют тела (пересаживаясь с велосипеда на электрический стул). Но реплики, произнесённые в полной тишине, плохо слышны. Внешекспировский монолог Гамлета «Я ошибка» и звучит как ошибка – набором слов. Актёр пытается облечь в слова то, что зритель уже увидел и понял. Правда, возможно, в этом и была задача спектакля: показать, что физиология, тело молодого человека всегда опережает разум. Возможно, в этом как раз судьбоносная ошибка шекспировского Гамлета.
