Беседовала Ольга Кузьмина
С ним легко и просто общаться, он парадоксально мыслит и явно пришёл в этот мир, чтобы больше отдавать ему, чем брать. Для своих лет он успел невероятно много, но не считает это успехом и смотрит в будущее без страха, полагая, что тем, кто не боится труда, опасаться нечего. Гость «ЛГ» – Эльдар Трамов.
– Эльдар, вас можно поздравить с недавней премьерой? В Театре Гоголя вышел необычный спектакль «Цветаева. Казанова». Расскажите, как родился этот замысел?
– Я увлекался творчеством Марины Цветаевой, потом начал его изучать. Мне всегда нравилась её удивительная поэма про Казанову, но я понимал, что сегодня играть это в чистом виде тяжело. Да и что это может дать публике? История любви из XVIII века, она про что сегодня? А потом я вдруг с ужасом понял, что она писала эту красивую историю о любви тогда, когда сама варила в самоваре мороженую картошку и пыталась хоть как-то согреться в своей чердачной комнате в Борисоглебском переулке, одинокая, переживающая за детей. Она писала это в самый страшный момент своей жизни – и блеск эпохи Казановы от этого понимания становился иным. Находясь в чудовищном положении, она искала какую-то опору в иллюзорном мире фантазий и творчества и ведь смогла её найти! Эта история меня перепахала и, я надеюсь, будет оценена и зрителями.
– В Интернете прочла отзыв: «Всем любителям поэзии Цветаевой – смотреть непременно!» А ещё я недавно посмотрела в Щукинском институте вашу постановку – непростой, цепляющий сердце спектакль «Дом Бернарды Альбы», последнюю пьесу Гарсиа Лорки. Надо же: она написана 90 лет назад, а актуальности не потеряла.
– Есть современное и несовременное, а есть – вечное. Не все понимают разницу. Современное – это если мы, например, начнём сейчас ставить спектакль про вхождение в нашу жизнь искусственного интеллекта. Это будет современно, но через сто лет – неактуально.
– А вы как думаете, кстати, он нас победит или нет?
– Искусственный интеллект? Не победит, конечно. Но его, как и любое научное открытие, можно использовать себе и в плюс, и в минус.
– Надеюсь, вы окажетесь правы. А спектакль ваш бередит душу, несколько дней потом я «болела».
– Пока человек живёт, он всегда будет задаваться определёнными вопросами. Один из них – вопрос взаимоотношений родителей и детей, в данной пьесе это отношения матери и дочерей. Он звучит там как главная тема, но есть ещё и тема вторая, не менее важная, это тема «фасада». Нам порой так хочется быть лучше, чем мы есть, что мы готовы ломать ради этого и свою жизнь, и жизнь своих близких. Это вечные темы, о которых в равной степени задумывались и в Древней Греции, и во времена Лорки. Вопрос «быть или не быть?» в наше время звучит острее: «Быть или казаться?» Играли, кстати, в спектакле девочки с курса Валентины Петровны Николаенко, у которой учился и я. Очень за них рад и рад, что мы не ошиблись с выбором материала: люди уходят со слезами на глазах, потому что с ними честно разговаривают, а не просто показывают каких-то людей, живших век назад.
– Мы живём сейчас в пору невероятных театральных экспериментов, на новом витке истории нашей культуры – ведь сто лет назад на подмостках и вокруг них происходили очень схожие процессы. Как вы относитесь к современной драматургии, к современному театру и к этим экспериментам?
– О, на эту тему можно рассуждать либо очень долго, либо предельно коротко. Выбираю второй вариант. Скажу так: если зритель приходит в зал на твой спектакль, но в итоге ему от него не хочется ни плакать, ни смеяться, то такой театр не нужен и даром. Сегодня театр не имеет права отгородиться от зрителя, не имеет права заявить: «Мы тут экспериментируем, вы, может, и не поймёте наших ребусов, так пока просто наблюдайте…» Нет, так не может быть! Понимаю, почему вы спрашиваете. Да, иногда приходишь и видишь на сцене такое, чего никак не ожидаешь там увидеть. Но я ни в коем случае не предлагаю делать что-то только на потребу публики. Чем сложнее время, тем сложнее художественные задачи у театра. И самая большая сложность – в честности диалога. Когда человек начинает пробовать изысканные блюда? Когда у него «наедена» база: вот – бутерброд с икрой, я его пробовал, вкусно, а вот торт, тоже вкусный. А теперь давайте попробую… молекулярную кухню.
– Забавное сравнение…
– Мы должны больше думать о человеке. Люди в театр идут почему и для чего? Даже если они сами себе на этот вопрос и не отвечают, всё равно ответ понятен: им нужно, чтобы произошёл какой-то диалог. Человеку часто кажется, что те сложные процессы, которые с ним происходят, происходят только с ним. Но когда он видит, что нечто подобное испытывают и другие, он освобождается от страха и одиночества. А если ты начинаешь зрителя обманывать какими-то хитроумными формами, экспериментами для «избранных», то театр пусть и гибнет, не жаль. Но и эксперимент возможен! Тут уже зритель сам себя не должен обманывать, должен понимать, на что идёт. Так что, отвечая на вопрос, нужен и возможен ли в театре эксперимент, отвечаю – да. Ведь порой смешение неизвестных химических веществ даёт неожиданный результат, и можно, экспериментируя, найти некий новый театральный язык. Хотя для меня «театральный язык» – это всегда история о человеке, которая трогает зрителя и доходит до него. Я так думаю как выпускник великой, я считаю, «Щуки».
– Вот, кстати… Вы сидите передо мной – такой красивый, яркий, тьфу-тьфу – успешный. Со стороны посмотришь – типичный мажор, да ещё и из престижной «Щуки». Может, вам не слишком приятно затрагивать эту тему, но я-то знаю, что всё не совсем так…
– Да нет запретных тем! И я с радостью хотел бы развеять миф о том, что Щукинский институт – место для мажоров. Хотя, когда я поступал, мне тоже это говорили. Мифы так устойчивы… В первую очередь смотрят, чтобы у поступающих были определённые данные. Без них, будь ты чьим угодно сыном или дочерью, тебя не возьмут. А было бы так – сам через полгода уйдёшь. Зачем себя обманывать, ломать себе жизнь? Изучение актёрской профессии – это большой и без преувеличения адский труд. В этом году, кстати, я в институте набираю свой курс. И заранее хотел бы предупредить поступающих: не думайте, что вас ждут лёгкий успех и лёгкие деньги, и уже завтра вы проснётесь знаменитыми, лучше посмотрите на количество дисциплин и то, как они выстроены. Если хотите, наш вуз – своего рода армия! Актёрское мастерство, танец, сценическое движение, сценическая речь, ритмика, гуманитарные дисциплины – тут и изучение русского и зарубежного театра, русской и зарубежной литературы, и так далее, и так далее…
– А у великого педагога Андрея Дрознина занятия напоминают сдачу норм ГТО…
–Вот-вот, видели, да? Что же касается меня самого… Я часто говорю, что я – живое подтверждение существования Бога, потому что всё, что со мной случилось в жизни, – его милость и чудо. Я же родился в маленьком посёлке Ударный в Карачаево-Черкессии. Там жила от силы тысяча человек, все друг друга знали. Воспитывали меня бабушка с дедушкой, родителей у меня очень рано не стало. Дедушка, понимая, что там я никакого образования получить не смогу, в 15 лет оторвал меня от сердца, отправив в Московское военно-музыкальное училище, поскольку в посёлке нашем, как ни удивительно, была очень хорошая музыкальная школа, которую я окончил.
– Тяжело было пятнадцатилетнему Эльдару в Москве?
– Да как и всем нам, потому что это было военное училище прежде всего. Но главное, через какое-то время я понял, что не бывать мне военным дирижёром, да и не очень я этого хочу. И мы, несколько ребят, решили поступать в другие места. Мне ребята советовали поступать в театральный. Надо понимать, что я не только не знал, что на актёров где-то учат, а и в театре-то никогда до этого не был. Но мы в училище показывали какие-то капустники на 23 Февраля, и всем понравилось, как я что-то изображал (сейчас понимаю, что совсем бездарно). Искали мы Щукинский институт, конечно, у метро «Щукинская», но потом нам какая-то женщина подсказала, что надо ехать на Арбат. И я приехал редким красавцем: бритый, в штанах с красными лампасами. А у института стоят ребята красивые, с гитарами, от них пахнет вкусно, они поют и стихи читают… Видели бы вы, как на меня посмотрели, когда я спросил, где тут поступают! Но меня отвели к Валентине Петровне. Я начал читать трагическое стихотворение Лермонтова, а комиссия принялась смеяться. Я ранимый человек, у меня уже слёзы на глазах, а они ещё пуще смеются.
– Что же вы читали такое?
– «Отворите мне темницу…»! Комиссия в моём исполнении углядела стёб и какое-то полное несоответствие чтения и смысла… И я, конечно, обязан Валентине Петровне тем, что она меня приняла.
– Значит, всё было не так уж бездарно!
– Да кто его знает. Но потом начались годы учёбы, и она была серьёзной. Кстати, про мажоров: почти весь мой курс состоял из ребят-провинциалов, многие были из неполных семей. Но как нас поддерживали! Иногда нам разрешали оставаться на ночь в аудиториях – просто чтобы подольше поспали. А иногда наберёшь еды в долг до стипендии, а потом приходишь в буфет, там Танечка-буфетчица работала, чудесная, а она говорит: «За вас отдали!» И не скажет ни за что, кто отдал. А делали это, конечно, педагоги…
На втором курсе дедушки моего не стало. Я сейчас понимаю, что для него мой отъезд был своего рода финальным аккордом. Он действительно меня очень любил, а когда стимул жить пропал, то… Когда я был рядом, у него была цель меня одеть и накормить, а когда я уехал, он начал болеть…
– То есть он и успеха вашего, к несчастью, не застал…
– Вы его не преувеличивайте только! Нет, не застал. Но для меня смерти нет, для меня все мои родные живы, и мне даже не трудно с ними говорить, просто стараюсь не беспокоить их лишний раз. А я хотел бы сказать ещё кое-что про детство – вдруг мои слова расслышит тот, от кого что-то зависит. Знаете, что испытывает ребёнок, который не похож на других, сирота из неблагополучной, так скажем, семьи? Это трудно описать. Но ощущение это, что ты другой, не такой, лишний, рьяно навязывает ему именно окружающее общество. Увы, по логике многих моих односельчан – никого не хочу обидеть при этом – я должен бы сдохнуть где-нибудь в канаве. Они рассуждали так: «Это у наших детей должна быть жизнь, а у этого… Какая ему Москва?!»
А у нас было хозяйство – коровы, овцы. Я их пас, коров доил, сено для них заготавливал и никогда не стеснялся работать. Помню, перед экзаменом за 9‑й класс иду я с тачкой накошенной травы, которую надо завезти в сарай телятам, а навстречу идут педагоги, которым через сорок минут мне надо отвечать. Но в селе расстояния маленькие, так что я успел сполоснуться и прибежать на экзамен вовремя. Дедушка мой был учителем химии в школе, но я у него уже не учился – он вышел на пенсию и устроился в эту же школу сторожем. А в обязанности сторожа входило чистить снег. Я не мог позволить, чтобы это делал дедушка, и ранним утром прибегал, у закрытой ещё школы ставил портфель и принимался чистить дорожки. Это тоже почему-то раздражало и моих одноклассников, и их родителей. Не знаю, почему так, но я рос в неком неприятии, с ощущением, что мне всё время хотят указать моё место. Для меня это в прошлом, но и сейчас в обществе чудовищное расслоение. И мы много говорим про политику, про специальную военную операцию, про Америку и массу всего другого, но давайте начнём с себя, с разбора подобных вещей! Кстати, я что-то не могу припомнить в театре пьесы об этом чудовищном расслоении…
– Так у нас фактически нет драматургии.
– Вот так да. Нет драматургии! Но кто-то же должен про это написать. Хотя, конечно, сложно говорить на такие вот очень простые в принципе темы, чтобы они звучали искренне, а не походили на какое-то нравственное поучение или агитку. Но такую вещь я бы с радостью поставил!
– Вы меня так растревожили своим рассказом, что никак себя в руки не возьму. Какое же безумное одиночество вы, наверное, ощущали в Москве тогда…
– С чувством одиночества я, если не родился с ним, с раннего детства знаком и в принципе живу с ним. Оно мне знакомо и понятно, и если раньше оно меня очень пугало, то сейчас не пугает совершенно. Я как в детстве, так и сейчас предпочитаю быть одиночкой, нежели в обществе кого-то, с кем рядом должен быть не собой или обслуживать чьи-то интересы. А тогда – да, но меня спасали вера в Бога и то, что я с детства был приучен к труду. Впрочем, я об этом уже говорил.
– Окончательно выбили из колеи… Что удивительно – не чувствую в вас и следа этого неприятия… Не ощущается в вас нелюбовь к людям.
–Нет, ну что вы, этого и нет. Но скажу так. Всё, что я собой представляю, дал мне Щукинский институт. Не стены, не здание, а люди, которые там работали и со мной учились. У нас был очень дружный курс. Мне дедушка раз в полгода присылал засушенного вяленого барана. Я баранину не ем, и поэтому барана я разрезал, и мы менялись: я отдавал мясо Пашке Попову, а он мне отдавал картошку, которую ему присылала мама из Рязани.
– Павел Попов – это нынешний актёр Театра имени Вахтангова, прекрасный Пьер Безухов из «Войны и мира» и Дима Градов из сериала «Золотое дно»?
– Он самый. Мы вообще жили очень дружно. А как педагоги наши великолепные о нас пеклись! Они старались не только профессии научить, но и просто по-человечески поддерживали. Когда не стало дедушки, мне весь институт протянул руку помощи: и Евгений Владимирович Князев, и Елена Александровна Дунаева, наш педагог по зарубежному театру. Это люди, без которых меня бы не было просто. А Василий Семёнович Лановой – вообще отдельная страница моей жизни.
– Только не переверните её, а перескажите!
– Когда умер дедушка, я полетел на похороны. У меня был маленький старый телефончик «Нокиа», я смотрю – мне звонит Василий Семёнович. Мне стало стыдно: я подумал, что его, наверное, не предупредили, что я улетел, и он пришёл на занятия… Беру трубку и слышу, как он кричит: «Ты только возвращайся!»
– Он решил, что вы сломаетесь после трагедии…
– Это были какие-то поразительные неравнодушие и желание меня таким образом поддержать.
– Как много горького…
– Людям в Донецке все последние годы было куда труднее, чем нам когда-то. Студенты живут небогато, но мы все подрабатывали – ведущими, аниматорами. Да и какие у нас были потребности? Поесть? Могли и в долг, как я говорил.
– А как одеваться?
– О, лично я одевался в нижней костюмерке нашего театрального института. У нас же две костюмерных: есть так называемая верхняя, где берут костюмы на показы и спектакли, а есть нижняя, где хранятся вещи похуже, куда многие педагоги приносили из дома ненужное… Чудесные женщины, которые там работали, нас всегда «прикрывали».
– Ой, а вдруг мы напишем всё это, а кто-то получит…
– Да нет, все в институте это знают, и все периодически туда бегают. Если бы я сейчас там одевался, я сошёл бы за ультрамодного человека, потому что это был крутейший винтаж!
– Время прошло, теперь вы сами – преподаватель Щукинского вуза…
– Да, я пошёл туда, понимая, что мне когда-то многое дали мои педагоги и пришло время отдавать долги.
– Какой вы несовременно благодарный человек…
– Неблагодарность – очень большой грех Мне кажется, что он может быть даже источником всех остальных грехов, потому что если ты не благодарен за то, что есть, ты становишься завистливым.
– Это тонкое замечание. Скажите, а вы уже составили какое-то представление о молодых ребятах, которые к вам поступают? Что это за поколение?
– Я очень горжусь ими, они порой знают про жизнь что-то такое, чего не знаю я. Как такое может быть – не знаю. Те, с которыми я сталкивался, – собранные, коммуникабельные, умеют работать с информацией, знают свои границы. Мы были немножко такие, знаете… Прибитые! Если что-то случилось – виноват обязательно ты. Они – нет. У них больше возможностей, что ли. И они целостнее нас.
– Ничего себе, какие интересные вещи вы говорите! А их считают поверхностными…
– Но не может же такого быть – р-раз, скачок, и пришло поколение другое. Мы вот недавно на курсе Анны Леонардовны Дубровской делали отрывок со студентами. Взяли пьесу «Елизавета Английская» Фердинанда Брукнера. Я им сказал: «Почитайте, посмотрите, подумайте про эпоху…» Так они мне целую лекцию прочли про то время! Понимаете, можно смотреть всё время на тьму, а можно – на свет, можно всё время говорить, что они плохие, а можно видеть их потенциал, устремления или хорошие качества.
– Как вам преподавательство даётся?
– Не скажу, что я строгий, но требовательный. Устаю, но мне радостно – я ведь многому у них учусь. А требовательный я потому, чтобы они не строили иллюзий, вступая в нашу жёсткую профессию. Ведь возможно всё, и они должны быть к этому готовы, иметь характер. От случая зависит много, но я считаю, что если человек талантлив и трудолюбив, уважительно относился к людям и к миру, то чтобы ему не повезло – не бывает такого.
– А завистники?
– Да бог с ними, что про злопыхателей думать. И потом: если мой масштаб, моя сила и мои навыки таковы, что я могу упасть от подножки, значит, слишком маленькие у меня масштаб, силы и навыки, и это нужно про себя понимать.
– Не могу не спросить о поездке, которая была у вахтанговцев в ДНР и ЛНР.
– Получилось так, что в Донецк Театр имени Вахтангова приехал из репертуарных федеральных театров первым. Да ещё и с полноценным спектаклем! Артистов поехало много, а везли спектакль «Пуф, ложь или истина» в постановке Аси Князевой.
Знаете, я забежал к нашим артистам перед спектаклем пожелать им удачи и увидел большой красивейший театр, обстрелянный внешне и кое-где пострадавший внутри, но сохранившийся. Совершенно непередаваемое ощущение возникает, когда ты видишь три полностью заполненных людьми яруса и чувствуешь разлитое по театру ожидание спектакля. Я увидел прекрасных людей, уставших от этой ситуации. Людей, в которых нет никакой ненависти, которые просто хотят жить, хотят знать, что они могут спокойно лечь спать и ночью не случится никакой атаки на их дома. Хотят знать, что они имеют право на горячую воду, на электричество и что они имеют право говорить на том языке, на котором хотят говорить в своих домах. Знаете, что меня просто потрясло? Нам организовали несколько экскурсий, и одну из них проводила женщина, преподаватель одного из донецких институтов. Она с 2014 года жила с ребёнком в подвале дома, о чём рассказывала без какой-либо ненависти, но с растерянностью и болью. Так вот, она сказала: «Мы все тут знаем украинский язык. И мы ничего не имели против этого языка! Мы просто дома говорили по-русски, потому что мы – русские люди…»
– Но это кому-то не нравилось…
– Да, увы. Мы много говорили с местными людьми, и в их словах не было никакой оголтелой агитации против кого бы то ни было, мы просто видели людей, которые единственное, чего хотят, – жить. Знаете, они нас встречали как… миссионеров. У них так непросто с деньгами, а они несли нам в подарок… конфеты! Нам с Асей подарили по живому цветку в горшке. Я теперь вокруг своего цветка не дышу, у меня он просто поселился в душе, и я боюсь, как бы с ним чего не произошло, так он мне дорог! И для всех этих прекрасных людей было чрезвычайно важно, что мы приехали к ним. Но, оказывается, им хватает и слов. Когда ты просто говоришь: мы – с вами, и свет будет, и радость наступит, надо продержаться…
«ЛГ»-ДОСЬЕ
Эльдар Трамов родился 5 февраля 1990 года в Карачаево-Черкесии. Уже второе десятилетие служит в Вахтанговском театре. Сыграл более двадцати ролей, среди которых – Якуб Кац («Наш класс»), Креонт («Царь Эдип»), Разорившийся антиквар («Цвейг. Новеллы»), Граф («Новая квартира»), Фадинар («Соломенная шляпка»), Оскар Строк («Танго между строк») и др. Режиссёр-постановщик спектаклей: «Обратная сторона медали» (2022), «Говори со мной» (2024), «Главная роль» (2025). Режиссёр масштабных концертов во Владикавказе: к открытию Дома Вахтангова (совместно с Асей Князевой, 2023); к 100‑летию РСО – Алания (2024); к закрытию Всероссийского театрального фестиваля «Вахтангов. Путь домой» (2024 и 2025).
