Философ на войне

Беседу вёл Вячеслав Огрызко

Михаил Бойко – человек неординарный. По профессии он физик (у него диплом выпускника МГУ, причём с отличием), а по призванию – литературный критик и философ (в своё время защитил диссертацию по теории фабулы и стал кандидатом искусствоведения). А осенью 2023 года он записался добровольцем в армию и ушёл на СВО. В этом феврале Михаила задел, скажем так, вражеский дрон. Сейчас он в отпуске по ранению. Мы встретились и поговорили по душам.

– Михаил, ты не любитель пафоса, но всё-таки скажи начистоту: почему ты заключил контракт с Минобороны и отправился на СВО? Ведь у тебя в Москве всё было относительно благополучно.

– Вячеслав, а ты веришь в вещие сны? Мне в начале 2010‑х постоянно снилось, что я ношу военную форму. Это меня очень озадачивало. До этого я надевал её дважды: военные сборы на четвёртом курсе и два года срочной службы в Дзержинске Нижегородской области, а так я сугубо гражданский человек. Я очень внимательно отношусь к таким сигналам из подсознания. Это созвучно моему убеждению, что рациональное познание лишь скользит по поверхности, не проникая в глубину. Когда началась русская весна, я решил, что получил ответ. Но из-за защиты диссертации я оказался в Донбассе только в марте 2015 года, сразу после Дебальцево, когда уже начали действовать вторые Минские соглашения.

– В какое подразделение ты попал?

– Когда я ехал, у меня не было определённого плана. Я просто купил экипировку, билет до Донецка и ещё карту города. Это, если угодно, моё стоическое «доверие Судьбе»: если не знаешь, что делать, пусть решает случай. И вот когда я с развёрнутой картой стоял возле Центрального рынка Донецка в полной растерянности, куда идти дальше, меня задержал казачий патруль. Так я попал в подразделение «Б-2» Казачье­го Союза «Область Войска Донского» под командованием легендарного Клуни (Тараса Гордиенко). С ними я был под Горловкой, затем в селе Коммуна (рядом с Дебальцево), потом в окопах между Старомихайловкой и Красногоровкой. Потом нас реорганизовали во вторую отдельную роту Национальной гвардии ДНР, а летом 2015 года я вернулся домой.

– Почему?

– Стало ясно, что Минские соглашения надолго, благоприятный момент был упущен. А был такой высокий боевой дух, мы были весьма боеспособным подразделением, хотя никаких денежных выплат не было, чистый энтузиазм и идеализм. Зато уже в 2015 году попал на экстремистский сайт «Миротворец»^[1].

Но возвращаюсь к ответу на твой первый вопрос. Какое-то время мне казалось, что я удовлетворил запросы своего подсознания. У меня начался очень плодотворный период: два философских трактата, шесть книг, большое число статей. Но вот незадача: в снах я опять носил военную форму.

– И ты пошёл на СВО?

– Не сразу. Вначале думал, что останусь в стороне, очень бодрое было начало. А потом стало понятно, что это не просто операция, а эпохальное противостояние. Мой бывший командир Клуни погиб в середине марта 2022 года под Мариуполем и посмертно получил звание героя ДНР. Это был человек огромного личного мужества, настоящий пассионарий. Жаль, что он всегда был в тени более известных командиров, таких как Гиви и Моторола.

И потом мне было уже не 36 лет как в 2015 году, а 44 года – физическое состояние, поверь, уже не то. Но где мне быть, по твоему мнению? Автору трактата по психофизиологической боли, в котором я доказываю, что боль – это главный экзистенциал человеческой жизни? СВО – это сейчас самый эпицентр Боли. Эпиграф к моему трактату взят из Эрнста Юнгера: «Скажи мне, как ты относишься к боли, и я скажу тебе, кто ты!» Если бы я не подписал контракт, кто бы я был в собственных глазах?

И скажи, почему один из моих любимейших философов – Людвиг Витгенштейн – в 1914 году пошёл добровольцем на фронт? А почему там оказались Николай Гумилёв, Бенедикт Лившиц, Михаил Зощенко, Виктор Шкловский?

– Ну там, наверное, какие-то идеи были, а не сны.

– У меня тоже есть идеи, я русский почвенник, сторонник идеи триединого русского народа. Но идеи – это рационализация более глубинного импульса. Идею можно повернуть как угодно. И есть моральный императив, звучащий в душе каждого человека, который не заглушит даже утончённый самообман. Человек может заявлять что угодно. А действительная причина: человек не может поступить иначе, потому что на кону самоуважение. Я бы не смог себя уважать, если бы остался в стороне. А прекрасных слов про цели и задачи СВО, про русский мир я могу наговорить сколько угодно, с убойными цитатами из Достоевского и Мединского.

–Мне кажется, я тебя понимаю, но ты как-то болезненно воспринимаешь мою иронию.

– Меня удивляет, почему все интервью с участниками СВО начинаются с вопроса: почему ты пошёл на СВО? И герой должен оправдываться: ну, понимаете, то да сё. Обыватель качает головой: «Понятно, нет ума – штурмуй дома!» А я считаю, что это они должны оправдываться: пусть объясняют, почему они не на СВО, почему, когда лучшие люди там, они – здесь! А я с иронией послушаю, глубокомысленно прокомментирую, продемонстрирую свой заострённый ум. У меня есть заготовленные эффектные фразы про трусость, самообман, лицемерие.

– Ты явно нетипичный участник СВО. Поясню свою мысль. Как философ и литератор ты мог бы сделать гораздо больше именно в этом качестве, а не как командир взвода.

– А вот тут моё убеждение: мы не знаем, что для нас в частности и в целом лучше. Признаюсь тебе, я на фронте постоянно молюсь и чаще всего повторяю Гефсиманскую молитву: «Если возможно, да минует меня чаша сия; впрочем, не как я хочу, но как Ты». Субъективно мне кажется, что я сделал и написал всё, что хотел. Да, на войне убивают, но кто знает, что для нас благо? Смерть в бою или дальнейшее прозябание? Писатели Аркадий Гайдар и Юрий Крымов погибли в Великую Отечественную войну, и, конечно, они могли бы много ещё написать. Но они показали, что писатели умеют воевать и достойно умирать, а не только складывать буковки в тексты. В этом их величие, и оно важнее, чем ненаписанные тексты. А у нас писатели и философы какие-то слизняки. Авторы «лейтенантской прозы» не были слизняками. Ветеран чеченской войны Александр Карасёв – не слизняк. Про нынешних писателей, участников СВО, я мало знаю, но заочно жму им руку. А безучастность и пассивность большинства – на их совести.

– Поговорим уже о твоём участии в СВО. Ты поначалу на какой фронт попал? Что тебя поразило, когда ты впервые оказался на линии боевого соприкосновения?

– Первые полгода мы стояли под Бахмутом (Артёмовском), а следующие два года – на купянском направлении. Меня поразили бойцы, сколько они знают, сколько умеют, как решают, казалось бы, невыполнимые задачи в нечеловеческих условиях. Плохих людей я на СВО не встречал. Встречал людей с расшатанными нервами, увы, такие попадались. Но у меня с нервами всё в порядке, я со всеми нахожу общий язык.

– Какой у тебя на СВО позывной?

– Городня.

– Почему ты выбрал именно такой позывной?

– У нас очень много позывных по рекам или озёрам, ну типа Байкал, Нева, Онега, Хопёр. А Городня – это речка рядом с моим домом, кстати, третья по величине река в Москве после Москвы-реки и Яузы, хотя никто про это не знает. Вначале я хотел выбрать позывной Физик, но боец с таким позывным погиб незадолго до моего прибытия, прикрывая своим телом товарищей.

– Меня очень впечатлил твой рассказ о первой при тебе потере. Ты рассказывал о бойце с позывным Баламут. Как всё это произошло?

– С тех пор погибло много бойцов, но командир орудия Баламут (позывной, кстати, полностью соответствовал его характеру) погиб первым. Он возвращался после задания по поиску новой позиции. Был ранен сбросом в ногу, добрался до точки эвакуации. Ему оказали первую помощь, но, когда посадили на квадроцикл, у него остановилось сердце. Такое бывает, что у молодых (ему было чуть больше тридцати), физически крепких мужиков отказывает сердце. Ранение не было смертельным. Тут имеет значение и психологическая составляющая, как ни странно, готовность к смерти помогает выжить, ты спокойнее в этом случае. А Баламут хотел жить, у него было всё – красивая жена, молодость, недюжинные энергия и сила. Но увы.

– А ты был спокоен, когда тебя ранило?

– Абсолютно. По точке, где я стоял, работали в основном дроны на оптоволокне, я их много посбивал. Но в этот день мне не повезло, я стал стрелять слишком рано и оказался с пустым магазином перед подлетающим дроном. Стал уходить и понял, что не удастся. Был двадцатиградусный мороз и очень скользко, а я вдобавок в сапогах из пенки, которые на размер больше. Дрон стал заходить в голову, как они это делают. Он такой футуристичный, как из фантастических фильмов, чёрно-белый, обтекаемый. Вся жизнь перед глазами не пролетала, это чепуха, была простая мысль: «Это моя смерть. Ну, значит, вот так, может быть, это и лучше». В этот момент я банально поскользнулся и упал, он «нырнул» вниз за мной и попал не в голову, а в левую руку.

– После победы собираешься вернуться в науку или продолжишь заниматься литературой?

– Не знаю. Всё равно философия и литература – это моя жизнь (ещё женщины, но тут мне совсем не везёт). Заниматься ими я буду, другое дело, что у меня всё меньше желания кому-то что-то доказывать, отстаивать какую-то точку зрения. Мне интересно конструировать своё мировоззрение, но предлагать его кому-то, делиться своими мыслями – в этом всё меньше потребность. Меня восхищают люди витальные, сильно желающие чего-то, транслирующие свои мысли вовне. Но лично для меня важнее внутренняя гармония, самопознание.

^[1]
Признан экстремистским и запрещён на территории РФ.