Храм Василия Блаженного

Постоять в её пробках, попоститься её сухими слойками, по­клониться городу если не с Поклонной, то с Воробьёвых гор. Увидеть нищего, увидеть богатого. Дойти по Тверской, по Большой Ордынке, по Моховой или Театральному проезду до Красной площади. И замереть как вкопанному у храма Василия Блаженного. В этот момент вдруг оживает картинка из детской раскраски – «Собор Василия Блаженного на Красной площади». Три пальца соединяются в щёпоть – так, как держала кисть детская рука, разукрашивая купола. Как же хотелось тогда сделать их разноцветными! Каждую полосу, каждый квадратик на куполе. Человек рисовал, а храм оживал. А когда ребёнок убирал кисть, появлялась маленькая мысль: «Так не может быть». Кисть спорила с этой мыслью: на бумаге собор сиял, торжествовал, преображался.

Но мог ли подумать этот ребёнок, став взрослым, даже увидев московские открытки, даже посмотрев какие-нибудь передачи по телевизору, что этот собор такой и есть, каким он его когда-то создавал. И вот стоит на площади человек с пальцами, сложенными в щепоть, и не помнит себя. Вся фигура его как бы молится на этот храм.

– Сфотографируете меня? – перебивают его.

И он фотографирует, видя в экранчике фотоаппарата счастливого человека на фоне неувядаемого образа красоты.

Слева – Лобное место. Но неужели там?.. «Пожалуйста, пусть оно было мирным, пусть там не казнили», – молит внутренний ребёнок. Человек читает табличку и улыбается, выдыхая.

– Лобное место перенесли, – доносится до него голос экскурсовода, – на старых литографиях оно располагается прямо перед храмом.

«Располагается… – думает человек. – Человек предполагает, а Бог располагает. В таком месте любое слово становится веским и по-другому звучит. В таком месте неверное слово с языка не сорвётся…»

Человек сам удивился этим мыслям. И вдруг ощутил, что стоит в самом центре Москвы. Стоит, и как будто в лицо всей Москве смотрит, а то и всей России. Расписное, весёлое лицо, невиданное. И храм – то ли икона, то ли иконостас, то ли раскраска из райского детства. «Можно ли, – думает, – мне сюда входить? Но касса есть, значит, любому можно».

– Как в центре мира, – поделился он с кем-то рядом.

– Как в Иерусалиме, – кивнули ему в ответ.

Внутри собора неожиданно много комнат. Их сложно назвать залами – небольшие, сводчатые, тесные. Но слышится хор под низкими сводами, и никакого лица России ты уже не знаешь, а молишься в её сердце.

Пока наш человек молится, отвлечёмся от него и представим Вербное воскресенье, белобородого патриарха верхом на лошади и царя, ведущего её под уздцы. Господь входит в иерусалимские ворота; патриарх, ведомый царём, – в Спасские (произносишь, стоя здесь, это слово, и вдруг открывается, что Спасская башня – это не просто часы, а имя Спасителя). Площадь полна людей и вербных веток и преображается в церковь под небесным куполом, Лобное место становится амвоном, а многоглавый храм алтарём.

И сейчас человек пребывает в этом алтаре, где невидимо для него приготовляются Святые Дары, в безмолвном пути: от придела Входа Господня в Иерусалим к Ново­иерусалимскому приделу, от места, где он живёт, к Святой земле.

И иностранец, поселившийся на несколько дней в Китай-городе, и гастарбайтер, единственный раз приехавший сюда с окраины, и подросток в наушниках, и школьный учитель, – каждый зашедший в собор Василия Блаженного попадает в тихую музыку его гармонии, окутывается поясом его травных орнаментов и стоит под Покровом Пресвятой Богородицы. Проходя девять церквей этого вселенского сердца, человек исследует собственную душу: её историю, устроение и красоту. А православная красота – это всегда гармония.

Раз собравшись в паломничество, человек продолжает его всю жизнь. Останавливается он в Моск­ве на несколько дней или поселяется насовсем, знает ли он о патриархе на лошади или никогда не слышал о Вербном воскресенье, – собор на Рву сияет ему из сердца Москвы и шлёт благословенье.

Человек выходит из храма Василия Блаженного. Он смотрит через реку на город. Спокойно сияют купола, и слышится, как тихо хранятся мощи в церквях, мерно позвякивают бубенцы на кадилах, чудотворят иконы и дышат древние камни на площади.