Лариса Луппиан: «Театр должен пробуждать чувства добрые»

Беседу вела Ирина Устинова

Окончание интервью с Ларисой Луппиан, художественным руководителем Театра имени Ленсовета. В первой части нашего разговора речь шла о традициях «ленинградского стиля», о «Театральном романе», о зрителе и премьерных планах. Сегодня – о том, как меняется язык режиссуры, почему этюдный метод не всегда гарантирует долгую жизнь спектаклю, о зрительской ностальгии по настоящему театру и о том, какие ценности остаются опорой в наше время. О поиске новой формы, о возвращении к психологической школе, о вечном девизе «Чувства добрые я лирой пробуждал» – во второй части беседы.

Режиссура: смена кода и вечные вопросы

– Вы много работали и работаете с разными режиссёрами – от Владимирова до современников. Насколько сегодня изменился язык режиссуры? Чувствуете ли вы, что режиссёры стали по-другому разговаривать с актёром, по-другому видеть природу чувств? Или психофизика актёра – материя вневременная?

– Изменился кардинально. Современные режиссёры, особенно молодые, хотят в спектакле высказаться лично. Они не столько исследуют пьесу, сколько берут из неё тему, которая резонирует с их собственными переживаниями, и высказываются на эту тему. И инструментом их высказывания становится артист. Отсюда популярность этюдного метода: режиссёр даёт задание, артисты придумывают этюды на тему, а потом режиссёр отбирает удачные находки и компонует их. Так, кстати, работал и Бутусов. Он давал задание, уезжал, потом приезжал, смотрел, отбирал. И великолепно владел музыкальной драматургией – чувствовал музыкальный вкус молодёжи. И когда молодёжь слышит эту музыку, у неё сразу всё внутри откликается. Так он сделал «Гамлета», «Город. Женитьба. Гоголь.» – тоже из этюдов.

Мы, актёры старой школы, привыкли к другому: мы очень долго сидим за столом и разбираем по Станиславскому биографию роли, отношения друг к другу, задачу, сверхзадачу, кто зачем пришёл, кто куда ушёл. И поэтому наши спектакли живут очень долго. А современная режиссура…

Этот метод сейчас очень моден, но, мне кажется, мода на него уже заканчивается. Потому что не все режиссёры знают, как разбирать материал, не все владеют методикой глубокого анализа. Есть ещё мастера старой школы, как Юрий Михайлович Цуркану, ученик Товстоногова. Его спектакли идут годами с большим успехом. А молодые режиссёры… Мы даём им дорогу, но, к сожалению, их спектакли не выдерживают долгой жизни. Всплеск есть, интерес на начальном этапе, критика хвалит, статьи пишут, а зрительский интерес постепенно угасает. А спектакли, сделанные на основе психологического театра, держатся дольше. Они растут, артист каждый раз наполняет рисунок новым содержанием, и это завораживает публику. Завораживают костюм, натуральность, достоверность чувств.

– В театральных академиях сегодня разве не преподают систему Станиславского? Ведь это же уникальные пособия, не только для сцены – для понимания человеческой природы вообще.

– Надеюсь, что учат. Но, боюсь, косвенно. Всем хочется быть модными, идти в ногу со временем. Хотя Станиславский – это же уникальные пособия по человеческой психологии! Есть и молодые режиссёры, которые возвращаются к истокам. Фёдор Пшеничный, например. Он уже проповедует систему Станиславского, очень подробно её изучает. Он сейчас выпустил на Большой сцене «Короля Лира» – и это подробнейший, психологически выверенный спектакль.

Там, разумеется, современное звучание, это никто не отменяет, мы все меняемся, форма меняется. Но суть человеческих отношений, чувства – они остались те же. Любовь, ненависть, зависть, отчаяние, горе – они какие были миллион лет тому назад, такие сейчас и остались. Литература классическая потому и актуальна, что она о вечном. И вот Фёдор сделал очень подробный разбор всей этой истории. Конечно, там современные костюмы, но суть человеческих отношений, всё проиграно на максимально достоверной основе. Все отношения проработаны между дочерьми, и причина, почему они так поступили с отцом, выявлена в этом спектакле. Ответ на вопрос есть. И он сам в конце чувствует себя виноватым. Это очень важно. Потому что артисты должны быть психологами, должны очень хорошо понимать людей, отношения, кто к кому как относится, кто что скрывает. Потому что слова всегда скрывают истинные намерения. И артист должен учиться всю жизнь, быть психологом, исследователем каждой своей роли. Исследовать её, чтобы она получилась интересной, разнообразной и достоверной – вот задача современного артиста.

Театр и зритель: диалог сквозь время

– Вы застали абсолютно разные эпохи – советский театр, лихие 90‑е, стабильные 2000‑е и турбулентное настоящее. Сильно ли изменился зритель? Что сегодняшний молодой человек ищет в театральном зале: обострённой правды, ухода от реальности, красоты или диалога в надежде найти ответы на свои вопросы?

– Зритель стал, наверное, более требовательным. Хочет за свои деньги, грубо говоря, получить либо потрясение, либо большое удовольствие. И жёстко отбирает материал увиденный. Пишут отзывы, понравилось – не понравилось. Сейчас очень модно стало играть с микрофонами. Это тоже веяние молодой режиссуры. И это дико раздражает зрителей. Потому что плохо слышно. К сожалению, мы разу­чились говорить. Раньше были артисты с голосами – такими, что всё было слышно в любом ряду. А сейчас, с микрофонами, артисты начинают тише разговаривать, надеются на технику, а зря, техника не вытягивает. Это очень не нравится нашей публике. И достоверность долж­на быть, и слышно должно быть – тут должно быть всё.

Но главное – сейчас есть огромный запрос на что-то настоящее, фундаментальное. Ностальгия. Они хотят смотреть историческую пьесу в исторических костюмах. Они хотят, чтобы мы воспроизвели то время. Даже вот вроде бы мы делаем спектакли психологические, и, если там есть чуть-чуть современности (или современный костюм, или музыка современная), уже многим не нравится. Говорят: «Опять вы со своим формальным режиссёрским театром, мы хотим настоящую классическую пьесу, вот в тех костюмах. Чтобы Гоголь не перевернулся». Вот у нас «Ревизор» – он канонический, и зрители его обожают. А молодым режиссёрам хочется привнести своё в классический сюжет, получить какую-то награду, «Маску», а зритель… его ожидания не всегда оправдываются.

– Сегодня часто говорят о падении интереса к чтению, клиповом мышлении. И по законам развития одну тенденцию всегда сопровождает антитенденция. Можно ли считать, что театр принимает на себя удар и сегодня становится последним убежищем живого человеческого общения, местом, где ещё можно спрятаться от того, что мы видим каждый день на экранах?

– Я с вами совершенно согласна. И именно поэтому театр должен быть благородным. Он должен воспитывать высокие чувства. В нулевых годах мы были пресыщены шикарной жизнью. У нас был подъём экономики, мы ездили за границу, мы ходили, скажем так, распальцованные. И нам, видимо, не хватало какой-то червоточинки. Поэтому возникли вот этот европейский театр, эта антиэстетика, где грязь, где режиссёры копались в каких-то больных местах. И говорили человеку: «Вот ты такой гадкий, посмотри, не гордись». А сейчас время поменялось. Сейчас мы нуждаемся в утешении и в поисках настоящих, истинных смыслов, за которые можно ухватиться. Люди приходят, чтобы найти опору, чтобы им сказали: «Всё правильно, ты не один, добро есть, любовь есть». Поэтому задача театра сегодня – воспитывать в людях благородство, терпение даже в какой-то степени, что-то перетерпеть, но остаться людьми, остаться порядочными, честными друг к другу, чтобы мы несли любовь, уважение и друг к другу, и к своим детям, и к своим семьям, ко всем окружающим. Поэтому, наверное, тема нежности, добра – она сейчас в театре очень важна. И поразвлечь тоже хочется людей, но по-доброму, по-доброму…

Вот все говорят: театру конец, будут кино, телевидение, Интернет. А мне кажется, театр – это такое особое место… Скажу, может быть, крамольную вещь – в чём-то он схож с Церковью… Может быть… Мы не проповедники, но мы рассказываем истории. Проповедник тоже берёт какой-то пример и на этом примере объясняет: вот так делать хорошо, а так делать плохо. И у театра похожая роль и схожий уровень ответственности, театр тоже берёт какие-то истории и заставляет зрителя размышлять: как взглянуть на эту историю, как поступили эти люди, которые из этой ситуации выпутались, а как я выпутаюсь?

Эпилог

– Если представить вашу актёрскую судьбу как книгу, какое название вы бы дали главе, которую играете сегодня?

– (Задумывается.) Наверное, «Чувства добрые я лирой пробуждал». Это мой девиз. Я пришла в театр с этим девизом, и мне кажется, сейчас это очень важно. Потому что люди теряют векторы. Мы все выросли в одной стране, у нас примерно одинаковые ценности, менталитет. Сейчас это всё колышется, сеются сомнения. И приходишь в театр, и хочется получить подтверждение тому, что то, в чём ты вырос, как тебя воспитывали, – это фундаментально, это правильно. Хочется, чтобы театр сказал: да, ты так воспитан, ты молодец. Чтобы не было такого, что ты вышел после спектакля в полном мраке и не знал, куда идти, где искать спасения, успокоения. Нужно беречь душу, человечность. Надо сохранять разумное, доброе, вечное.