Беседу вёл Александр Шален
Окончание. Начало интервью в № 28
Василий Тюхин – первый переводчик прозы Кадарэ на русский, знаток его творчества и весьма причудливой биографии. Мировой классик родился в Албании, учился в Москве, в Литинституте, был в сложных отношениях с албанским лидером Энвером Ходжей, его и боготворили, и преследовали на родине, его поддерживали и считали предателем в СССР, он обрёл славу, сбежав во Францию… Продолжаем разговор о творчестве и удивительных перипетиях судьбы Исмаиля Кадарэ.
– Какими были взаимоотношения Кадарэ и Ходжи?
– Кадарэ встречался с Энвером Ходжей несколько раз, вряд ли можно утверждать, что они регулярно общались. Скорее, взаимное присутствие непрерывно подразумевалось. Кадарэ работал, зная, что всё им написанное будет внимательно прочитано руководством страны. Ходжа, конечно, был в курсе того, что происходит с самым известным за рубежом албанским писателем. Нужно было давать разрешения на выезды за границу, решать вопросы с валютой, разбираться с анонимными доносами и так далее. Диалог был непрерывным, но негласным.
Более интересна история общения Кадарэ с женой, а впоследствии вдовой Ходжи, Неджмие. Она интересовалась вопросами литературы и искусства, и с ней Кадарэ, возможно, встречался чаще, чем с Энвером. Закончилось всё судебным процессом уже в недавнее время, когда Кадарэ потребовал вернуть свои рукописи, оставленные некогда ей на хранение, а вдова вождя уверяла, что автор ей их подарил. Рукописи всемирно известных авторов стоят реальных денег. Кадарэ процесс выиграл.
– Ходжа до Второй мировой войны учился во Франции и Бельгии, знал французский язык. Потом во времена правления Албанией он даже по каталогам французских издательств заказывал себе книги. Памятуя о том, что Ходжа после Франции и Бельгии успел поучиться в Москве в Институте Маркса – Энгельса – Ленина и в Институте иностранных языков, знал ли он русский?
– Французским языком Энвер Ходжа владел совершенно свободно, он долго учился во Франции, русским владел в какой-то степени, но тут трудно что-то утверждать.
Ходжа был франкофилом, и это стало одной из причин всемирного успеха Кадарэ. Франция являлась капиталистической страной, но остриё албанской пропаганды было направлено против США и СССР, империализма и социал-империализма, как это определяли албанцы, а с Францией допускались нормальные отношения. Если бы «Генерала мёртвой армии» не перевёл на французский язык Юсуф Вриони, если бы к какой-то международной конференции не было принято решение напечатать небольшой тираж книги на французском языке, в чисто представительских целях, если бы журналист не вывез книгу во Францию и не нашёл заинтересовавшегося издателя, то мир мог бы ещё очень долго не узнать, что существует писатель Кадарэ. Многие ли в мире знают писателей Фатмира Гьяту или Дритеро Аголы? А их вес в литературе Албании был не меньше. Как мог бы некий специалист, не имея французского перевода, погрузиться в литературу Албании, выделить Кадарэ, взять на себя смелость заявить, что это автор мирового уровня? Перевести его на другой язык, не имея договора с издателем? Найти и убедить издателя?
Через французское окно творчество Кадарэ вырвалось на всемирный простор, и он получил совершенно уникальный статус у себя в стране.
– Прочитал в биографии Кадарэ, что в 1975‑м после попытки публикации в партийной печати стихотворения «Красные паши», где обличалась партийная бюрократия, писателя сослали на «перевоспитание в деревню» – «на лопату». В чём заключался физический труд, который должен был его «перевоспитать»?
– Я понимаю, что сегодня нужно выдавать сенсационные заголовки, чтобы заинтересовать читателя. Ну чем ещё удивить читателя, пресыщенного ужасами коммунизма и всяческими репрессиями? Только таким изложением: Кадарэ чуть не расстреляли за политические взгляды, но вытащили из сырого подвала и отправили в ссылку копать землю лопатой. Всё было не совсем так, а если точнее, совсем не так. По крайней мере, мне не доводилось видеть фотографии лопаты, которой копал Кадарэ. Если бы она существовала, можете не сомневаться, она лежала бы под стеклом в местном музее.
Стихотворение действительно было политическим, вполне в духе Маяковского «я волком бы выгрыз бюрократизм», но отнюдь не подрывным и не либерально-демократическим, как сейчас любят изображать. Это не случай, когда диссидент, рискуя жизнью, пытается протащить в печать политический памфлет, который должен вызвать народное восстание против разоблачённой им коммунистической власти. Стихотворение начиналось словами «в полдень собралось Политбюро», критиковались местная бюрократия, забронзовевшие начальники среднего уровня – дом гниёт не с крыши. С крышей (то есть с Политбюро и ЦК) всё в порядке, а вот с нижними уровнями надо разобраться, там гниль и опухоль. Хорошо бы расстрелять бюрократизм на Большом бульваре в центре Тираны. И главный борец с пороком – Энвер Ходжа, который должен взять плеть и, как Христос в храме, побить торгашей.
Написано стихотворение в 1974 году, очевидно, под влиянием каких-то личных впечатлений, а в 1975‑м, на волне очередной кампании критики и самокритики, Кадарэ решил, что наступил подходящий момент и текст будет как раз к месту.
Но с политическими стихотворениями в отличие от лирических нужно соблюдать осторожность, точно оценивать конъюнктуру, владеть терминологией. Лучше поэтам с этим всё-таки не связываться. Я, кстати, не считаю стихотворение Мандельштама «Мы живём, под собою не чуя страны», о котором Кадарэ рассуждает в книге «Когда властители в раздоре», литературным шедевром. Эта политическая агитка, на мой взгляд, не стоила того, чтобы жертвовать всем дальнейшим творчеством Мандельштама.
В общем, стихотворение, уже набранное на первой полосе газеты «Дрита» (это, кстати, отнюдь не партийная пресса), было рассыпано, а Кадарэ ожидала очередная кампания критики и самокритики. В стихотворении, как оказалось, проигнорированы роль народа, рабочего класса и партии, всё сведено к роли личности Энвера Ходжи. И любители формулировать разные «измы» получили возможность ярко выступить на собраниях, хотя большинство выступавших стихотворения не читало. Типичная ситуация «не читал, но осуждаю».
Короче говоря, никто Кадарэ не судил, ни к чему не приговаривал. Кадарэ искренне каялся, признался в оппортунизме, формализме и прочих «измах». На партийном собрании ему вынесли строгий выговор с занесением в личное дело, его перевели из членов партии в статус кандидата в члены партии. В результате он оформил «творческий отпуск» (не ссылка, не каторга) и уехал в сельскую местность, чтобы приблизиться к реальной жизни. Одновременно было вынесено решение не публиковать какое-то время его новые романы. Несколько месяцев он провёл в условиях ограниченных бытовых удобств и близко познакомился с жизнью сельских тружеников в районе Фиери.
У него появилось достаточно времени, чтобы обдумать изменения в романе «Зима великого одиночества», задумать такие знаковые вещи, как «Мост с тремя пролётами», «Хроника в камне», «Крепость». Сразу после возвращения он принялся за работу над «Дворцом сновидений». Очевидно, никакая лопата не могла помешать ему думать.
Теперь о роли Энвера Ходжи в этой истории. По имеющимся сведениям, он сам и запретил стихотворение, которое ему принёс для ознакомления Рамиз Алия, считавший текст замечательным. И сам велел не наказывать Кадарэ, но сурово его покритиковать. Естественно, Кадарэ об этом не знал и вполне мог ожидать, что после партсобраний с критикой вероятен арест, как это часто бывало. Возможно, «Зима великого одиночества» действительно сработала как охранная грамота.
– Над переводом каких произведений Кадарэ вы сейчас работаете? Почему выбрали именно их?
– Если говорить откровенно, я не переводчик. По крайней мере, не профессиональный переводчик. Профессионал работает по договору с издательствами и должен переводить по паре романов в месяц, чтобы свести концы с концами. Переводить Кадарэ таким образом невозможно. У меня были определённые намерения по отношению к творчеству Кадарэ – я когда-то обсуждал с ним, что именно надо перевести в первую очередь, и он назвал ряд произведений. А потом добавил, что мне самому вообще-то виднее, и он вполне на меня полагается.
Я перевёл ключевые вещи: «Дворец сновидений», «Генерала мёртвой армии», «Преемника», но у меня нет задачи перевести всё творчество Кадарэ. Это просто невозможно, там огромный объём текстов, мне жизни не хватит. Я считаю, что свою главную задачу выполнил – имя Кадарэ стало известно русскому читателю, а главное – издателю. Теперь найдутся и другие переводчики, которые со временем переведут всё, что нужно.
Я хотел бы закончить перевод последней книги Кадарэ «Когда властители в раздоре», закрыв русскую тему в творчестве великого писателя. Отрывок из неё был напечатан в журнале «Иностранная литература», и мне кажется глубоко символичным, что произведение, которым Кадарэ официально завершил своё литературное творчество, посвящено России, русской культуре. Если вместе с «Властителями…» издать в одном томе и «Сумрак степных богов» (небольшие по объёму вещи), то это как бы закроет скобки, внутри которых заключено всё прозаическое творчество Кадарэ, начавшееся в Москве и завершившееся книгой о России. Издателя для такой книги пока нет, я, как всегда, перевожу на свой страх и риск. Кто-нибудь когда-нибудь издаст, в этом я совершенно уверен.
– Почему Кадарэ, получив так много престижных мировых литературных премий, так и не получил Нобелевскую, хотя его 15 раз выдвигали? Из-за его коммунистического прошлого?
– Коммунистическое прошлое совершенно ни при чём. Никто уже не помнит, что у него было какое-то коммунистическое прошлое. Многие вообще считают его французским писателем, и, надо сказать, не без оснований.
Впервые на Нобелевскую премию его выдвинули ещё в народной Албании, и выдвижение это совпало с публикацией книги «Сумрак степных богов», в которой речь шла о Нобелевской премии Пастернака и развернувшейся против него кампании, свидетелем которой оказался студент Литинститута. Эти интересные параллели рассматриваются в книге «Когда властители в раздоре», и он мог лишь гадать, как на его собственной судьбе скажется такое выдвижение.
Во всём мире Нобелевская премия приносила автору славу и богатство, а вот в СССР или тем более в Албании могла вызвать серьёзные проблемы. Как сказал сам Кадарэ, ему удалось напечатать роман, в котором выражалось сочувствие Пастернаку, но лишь потому, что Хрущёв был в то время в Албании воплощением зла, и раз он был против Пастернака, можно было Пастернаку сочувствовать. А вот в Албании Пастернака в такой ситуации могли бы и расстрелять.
Кадарэ выдвигали на Нобелевскую премию ещё полтора десятка раз, и все уже привыкли, что он постоянный номинант. Почему он её так и не получил, хотя бы уже в нашем тысячелетии? На этот вопрос можно ответить, если бы существовали рациональные причины присуждения или неприсуждения премии. Такое впечатление, что в течение десятка лет премией рулили деятели, корни литературных пристрастий которых уходят куда-то во времена хиппи, битников, к контркультуре 60–70‑х годов. Возможно даже, эти деятели употребляли в процессе отбора запрещённые у нас вещества. Кого вспомнили из своей молодости, тому и дали. Не смог вспомнить поэта? Ну, давайте дадим рок-музыканту, какая разница?
В последнее время ситуация изменилась, и снова стало возможно оценивать шансы кандидатов, литературный уровень произведений, следить за чередованиями Европа – Америка – Азия, мужчина – женщина, проза – поэзия. Когда в английском переводе вышли «Властители…» (под банальным маркетинговым названием «Диктатор звонит» и с изображением Сталина, у которого из глаза торчит телефонная трубка), многие специалисты за рубежом пророчили, что в этом году Кадарэ уж точно должен получить Нобелевку за эту впечатляющую коду всего его творчества.
Но в том году, летом, он умер. А премию дают осенью, и только живым писателям.
– Кто из однокашников Кадарэ по Литинституту стал известным писателем? Кто входил в круг его общения в период учёбы?
– Обучение в Литинституте само по себе не гарантия, что выпускник обретёт всероссийскую или, тем более, мировую известность. Имена подавляющего большинства выпускников, учившихся вместе с Кадарэ, вряд ли вам что-нибудь скажут, даже если они и стали писателями и поэтами, работавшими где-нибудь в национальных республиках. Кадарэ описал своих однокурсников в романе «Сумерки степных богов», причём поимённо и достаточно иронично. Это меткие и сочные описания, хотя и с неточностями, к примеру, он тувинца назвал якутом и допустил неправильное написание некоторых фамилий. Но трудно его в этом упрекнуть, поскольку он писал роман уже после возвращения в Албанию, а иностранные фамилии это всегда сложно. Его самого, кстати, на сайте Литинститута в списке выпускников обозначили как «И. Кадер», а это официальный сайт, на основе документов.
Из известных имён можно назвать Виктора Астафьева, учившегося курсом младше, и Владимира Короткевича, белорусского писателя, автора «Дикой охоты короля Стаха», учившегося вместе с ним. Кадарэ был шапочно знаком с Беллой Ахмадулиной, учившейся на четвёртом курсе, и обычно приветствовал её популярным в институте среди студентов полуфранцузским, полутурецким выражением «бон акшам» – «добрый вечер». Одновременно с Кадарэ училась в Литинституте Ирина Емельянова, дочь Ольги Ивинской, музы Пастернака, о ней он тоже пишет в романе «Сумерки степных богов». Встретился он с ней через много лет уже в Париже.
Его близким другом в то время был латыш Ероним Стулпанс, поэт, переводивший на латышский язык не только с русского, но и с белорусского, и даже с албанского – наверняка он узнал о существовании такого поэта, как Мидьени, от Кадарэ. Когда Кадарэ через много лет пытался найти какую-то информацию о своих однокурсниках, в первую очередь об Ерониме, он узнал, что Стулпанс покончил с собой в 1981 году. Следов многих других героев романа ему тоже найти не удалось.
– Узнав, что вы приступили к написанию биографии Кадарэ, я по собственной инициативе обратился к одному знакомому, сотруднику крупного издательства, с вопросом, можно ли издать её у них. Ответили отрицательно: «Кадарэ – интересно, но для единиц». Это действительно так? Но почему?
– Трудно комментировать, поскольку речь идёт о неофициальном разговоре, без конкретики, да и текста, который можно было бы обсуждать, ещё нет. Но, насколько я понял, речь шла исключительно о том, что интерес к фигуре Кадарэ недостаточно высок, чтобы успешно продать тираж. Издательство – в первую очередь коммерческое предприятие, им лучше знать, какова ситуация с маркетингом, организацией продаж. Когда лет десять назад я предложил Кадарэ Издательству Ивана Лимбаха, они ответили, что писатель интересный, перевод их устраивает, но книгу они продать не смогут, поскольку в России никто его не знает. Они объективно оценили ситуацию и честно об этом сказали.
Потом издательство «Поляндрия» рискнуло и напечатало трёхтысячным тиражом «Дворец сновидений». Роман был выдвинут на крупнейшую литературную премию. Тираж полностью разошёлся. «Генерала мёртвой армии» они издали уже пятитысячным тиражом, очевидно, рассчитав свои возможности. И после этого ко мне обратилось Издательство Ивана Лимбаха, решившее, что Кадарэ стал уже достаточно известен, и в данный момент они продать его книгу смогут, можно обсуждать варианты, и в результате они прекрасно издали «Дочь Агамемнона» и «Преемника». А «Генерал…» стал лауреатом премии «Ясная Поляна» в категории «Пропущенные шедевры». Так что, очевидно, и «Преемник» должен прекрасно разойтись, надеюсь, Издательство Ивана Лимбаха добьётся запланированных финансовых результатов.
Полагаю, что в стране есть как минимум несколько тысяч читателей, которым интересно творчество Кадарэ, и надеюсь, что и книга о самом Кадарэ тоже вызовет интерес, тем более что биография писателя сама по себе сюжет для приключенческого романа.
Родился в средневековом каменном городе в небольшом балканском королевстве, где правил король Зогу Первый, причём Зогу – это фамилия, а не имя короля, в школу маленький Исмаиль пошёл уже в итальянском королевстве (где правил Муссолини), которое аннексировало Албанию, оканчивал школу в народной республике, а после университета поехал на учёбу в оттепельную Москву. Потом издал в суровой сталинистской Албании роман «Сумрак степных богов», где фактически встал на сторону Пастернака в конфликте с Хрущёвым, и ему это сошло с рук. Совершенно невероятным образом благодаря ряду случайностей он стал известен во Франции и превратился во второго по известности албанца в мире после Энвера Ходжи, причём он был одновременно крупнейшим диссидентом и самым известным официальным писателем Албании, членом партии, депутатом и источником твёрдой валюты. А неудачная попытка бегства в СССР во время Международного фестиваля молодёжи и студентов, когда советское посольство в Чехословакии уже сделало для него конспиративные документы для нелегальной переправки? А удачная попытка бегства, уже во Францию, с заметанием следов, чтобы его не нашла безжалостная албанская секретная служба «Сигурими»? Вывезенные контрабандой во Францию рукописи, спрятанные в сейфе издателя, с указанием опубликовать их в случае смерти автора по любой причине, включая пищевое отравление и автокатастрофу. Невероятная карьера уже во Франции, высшие ордена Франции, членство в академии, переводы на десятки языков, почти все главные мировые литературные премии.
А главное, вся его судьба была связана с двумя странами – с Францией и Россией. Фактически он наш, московский писатель-шестидесятник, и завершил он свою литературную карьеру книгой, посвящённой русской культуре, России, «Когда властители в раздоре». Я думаю, что русскому читателю это всё будет очень интересно.
