Григорий Кокин,
Иркутская область, 15 лет
Звуки утреннего города слились в оглушающую какофонию и обрушились на Вольдемара Водкина. Он с трудом разлепил уставшие веки: левый глаз заныл, но он видел ясно в отличие от правого, который прятался за оставшимся стёклышком очков. На вчерашнем вечере кто-то из этих самопровозглашённых гениев разбил ему очки. Этим утром Вольдемар напоминал щеголеватого утопленника – ботинки из чёрной кожи, шоколадного цвета брюки, льняная рубашка, шуба, больше похожая на дремлющую собаку, повреждённые красные очки и яркая кепка. Синяк болел. Набравшись сил, Вольдемар поковылял на кухню, достал из холодильника лёд и приложил к лицу. В кармане обнаружил записку.
«Товарищ!
Я имел честь слушать ваши рассказы и остался под глубоким впечатлением. Заглядывайте в гости, выпьем чаю и потрещим за жизнь. Жду вас в любое время.
Раскрытия всех чакр! С неисчерпаемым энтузиазмом,
Гриша Налимов».
На обратной стороне были номер и адрес.
Водкин посмотрел на часы. 2 часа! Неприметный студент-востоковед Налимов с длинными волосами и вечно дырявыми карманами был одним из тех редких гостей, кто не входил в литературную братию. Вчера на литературном вечере Вольдемар выиграл награду за своё эссе «Элегия к Пастернаку, или Как взбесить Боккаччо». Приз вручили в холщовом мешке, он был довольно увесистым. Вольдемар не стал сразу интересоваться, что это, так как по возвращении домой не было ни сил, ни желания. Он чувствовал лишь усталую горечь с нотками выполненного долга. Так и пролежал мешок всю ночь.
Водкин привёл себя в божеский вид и тронулся в путь. В тот день, который он будет вспоминать ещё очень долго, дождь изящным тюлем лежал на городском пейзаже. Вольдемар струился через толпы, вспархивал в трамваи, утекал из переулков, нырял на просторы улиц и мостовых. Каждый раз проходя мимо людей, собак, домов, он словно был не там – всё маячило где-то вдали, размывалось мазком кисти. Серый, коричневый, тёмно-зелёный, синий, редкий красный… Словно молчаливый бестелесный странник, бороздящий абстрактное полотно, он плыл по дождливому городу…
* * *
Стук в дверь. В проёме появился Налимов.
Я вошёл в его жилище. В нос ударил резко-сладкий запах благовоний. На тумбочке в прихожей сидел каменный Ганеша, хобот которого служил подвеской для ключей. Мы прошли в гостиную, сели на оранжевые подушки за низенький (на манер японского) столик. На полу валялись пиалы, носки, пустая фляга, свечи, учебники и прочий хлам…
Прокашлявшись и поправив очки, Налимов сказал:
– Не думал, что ты придёшь.
– Отчего же? Ты же сам позвал.
– В твоём вчерашнем состоянии я сомневался, что ты до собственного дома-то дойдёшь…
– Это верно. Но ничто так не отрезвляет, как чувство победы, как бы парадоксально это ни звучало.
– Парадоксальность происходящего наводит на мысль о его реальности, – задумчиво сказал Налимов. Он считал себя мастером разрядить обстановку какой-нибудь глубокомысленной фразой. – А что это за мешок у тебя?
Он небрежно извлёк из-под столика фигурную китайскую трубку с длинным коричневым мундштуком и зелёной кисточкой. Набивая её, выжидательно посмотрел на меня. В обиходе востоковеда Гриши такой предмет был не нов и как нельзя кстати дополнял его образ. Налимов слегка улыбнулся, и тут же в букет бойких цветочных запахов влился тонкий струйчатый дымок успокаивающего табачного дыма.
– Выиграл в конкурсе.
Я поставил мешок. Гриша с деланным равнодушием заглянул внутрь…
– Так что там?
– Сейчас узнаем.
Я деловито развязал узел и запустил руки внутрь. Что-то тяжёлое, продолговатое, гладкое. Когда мы увидели приз, то испытали если не шок, то крайнее удивление. Это был кабачок, вытесанный из нефрита. Я осторожно повертел загадочный предмет в руках и заметил, что снизу была надпись.
– Китайский, – задумчиво сказал Налимов.
– Перевести можешь?
– Да. Перевод примерно такой:
«Выйди из сладких вод,
Взойди, рассеки небосвод –
Желанный, далёкий, манящий…
И узри, что одно лишь в нём горе».
На минуту комната погрузилась в абсолютную тишину, лишь дождь продолжал свои тщетные и беспомощные попытки разбить окно.
– Заставляет задуматься, – сказал я.
– Согласен, – поддержал Налимов.
Я продолжил осмотр и заметил, что с одной стороны есть выемка наподобие крышки… Внутри оказалась сушёная смесь: молочно-лиловые цветки, перемешанные с (судя по виду) зелёным чаем, небольшие красные ягодки и листья каких-то растений. Налимов как будто знал, что так случится. Он молча пошёл ставить чайник, растворяясь в тумане из тибетских благовоний. Я принюхался: аромат напоминал смесь ягодного пирога и сиропа от кашля. Гриша вернулся с крутым кипятком в маленьком глиняном чайничке. Его рука потянулась к содержимому кабачка, но я схватил его за запястье.
– Ты решил так просто выпить чай непонятного происхождения? Рехнулся?
– Слушай, я много чая выпил в своей жизни. Этот, судя по всему, находился в данном «сосуде» долгое время, а значит, представляет ценность. Насекомыми не подпорчен, так что…
Он взял щепотку и опустил в пиалу. Залил кипятком.
– Пахнет неплохо… Тебе налить?
– Ну давай, – согласился я.
Он сделал порцию и мне. Я взял пиалу, она приятно грела. Синий. Таков был цвет получившегося напитка. Налимова это ничуть не смутило – видимо, он и вправду видел всякое.
– Ну, выпьем? – спросил он.
Мы подняли пиалы вверх и одновременно выпили. Горячий, сладкий, с пикантными нотками можжевельника отвар разлился по телу. Но вкусовое блаженство длилось недолго. Я начал падать, попытался за что-нибудь ухватиться, но проваливался только глубже и глубже. Не знаю, сколько я летел, но довольно скоро приземлился. На моё удивление, остался цел. Я оказался в лесу, окружённый стеной из сине-зелёных елей. Сквозь стволы проглядывала река, она немного светилась, но блёклый свет луны освещал не течение воды, а жидкий перламутр. Я двинулся сквозь лесной бурьян, раздвигая ветки… Вдруг мёртвую тишину нарушил шорох. «Наверное, белка», – подумал я, но что-то заставило меня обернуться. И я обернулся…
Красоту неизвестного леса как ветром сдуло. Лишь степь под одинокой луной лежала теперь перед моим взором. Я понял, что стою по другую сторону реки. Чуть поодаль был мостик, на котором сидел рыбак в треугольной шляпе. Он молчаливо глядел на реку. Я двинулся к нему…
– Извините!
Молчание.
– Извините!
И снова лишь молчание было мне ответом.
– Извините! – сказал я в третий раз, стоя уже рядом с ним.
Он поднял голову. Лицо его не выражало почти ничего: он был хмур, стар, и один глаз его светился необъяснимым счастьем, а второй был слеп – в нём отчётливо виднелась лишь дымка, которой были наполнены также и глаза его улова.
После того как я посмотрел в его глаза, мои тревоги ушли. Поэтому я спокойно спросил: – Вы позволите присесть?
Старик кивнул и подвинулся. Я сел, а он продолжил рыбачить.
– Можно задать вопрос? – робко спросил я.
Старик так же кивнул.
– Где мы находимся?
Старик облизнул губы.
– Мы находимся там, где нужно.
Его ответ меня озадачил.
– Там, где нужно кому?
– Тебе.
– Но я… не представляю даже, как я сюда попал.
– А разве это важно?
– Наверное, нет.
Вдруг я вспомнил о Налимове.
– Вы не видели тут молодого человека?..
– Пробегал один безумец…
– Правда? Куда он пошёл?
– Туда же, куда и многие до него… К солнцу.
– К солнцу?
– Да, к великому и ужасному, дарующему и испепеляющему. Он, как и все, рванулся к нему, желая взять, что только мог. Но солнце милосердно – оно лишь обняло его и приняло как блудного сына.
– Где можно подойти к солнцу?
– На вершине пирамиды.
– Пирамиды?
– Да, оглянись.
Я обернулся – позади нас возвышалась пирамида. На верхушке было плато, на котором находилась огненная сфера. К ней тянулась лестница из массивных каменных ступеней. Пока я её осматривал, старик собрал удочки и снасти и сел в позу лотоса.
– Вы говорите, что солнце его забрало?
– Да. Знаешь почему?
– Нет.
– Он лишь хотел взять, но не отдать ничего взамен. Гармония природы и вселенной заключается в идеальном балансе 1:1. Но такие, как он, этого не видят. Они думают, что все фрукты растут, чтобы они их съели.
– Но он ведь мой друг…
– Ты в этом уверен? Может, ты сам это придумал? Может, его и не было на том вечере? Может, ты настолько одинок, что обманул не только самого себя, но и втянул в это кого-то ещё?
– Это ложь! Ложь! – повторял я, понимая, что это правда.
– Так стоит ли переживать из-за него? Просветление лежит лишь через принятие, а ты ведь этого хочешь, Вольдемар?
После того как он назвал моё имя, я понял, что скрывать от него что-то бессмысленно.
– Д-да…
– Тогда отпусти это и прими себя таким, какой ты есть.
– Но как же…
– За воспоминания цепляются лишь умирающие, а ты жив!
– Нет, это всё просто сон…
– Быть может, вся твоя жизнь была сном. Возможно, наш разговор, и пирамида, и река, и всё вокруг снится какому-то бродяге, но разве это что-то меняет?
Я схватился за голову, старик словно лез в мой разум, я отчаянно пытался вспомнить что-то о Налимове, но не мог.
Я открыл глаза и всё же решил попробовать его разубедить.
– Но он же тоже человек…
– Каждый день в мире погибают сотни людей, преступников, убийц, детей… Все они ничтожны перед роком, и ты не можешь пожалеть каждого. Жизнь жестока. Признай, что ты безнадёжно одинок.
– Могу я уйти?
– В любое время, когда захочешь. Ты мог уйти и до начала разговора, но ты не ушёл, значит, тебе это было нужно…
– Думаю, да, – неохотно признал я. – Но как я могу уйти?
– Ступи в реку, и ты придёшь, куда тебе нужно.
Я сошёл с моста, подошёл к реке и осторожно опустил одну ногу в перламутр. Однако он был не жидкий – словно густой вязкий туман стлался по руслу. Я хотел было попрощаться, но на мосту никого не было.
Встав обеими ногами, я вновь провалился. Степь, мостик, звёздное небо – всё это, как неудачную фотокарточку, просто смяли и выбросили. Привычный пейзаж сменился потоком цветов и красок, вспышек и света. Я словно летел через огромный калейдоскоп. Бросало то в жар, то в холод, цвета менялись всё хаотичнее и хаотичнее, запахло бензином и краской. Я начал терять сознание…
Очнувшись, я огляделся. Всё та же комната Налимова. Голова раскалывалась. Кабачок лежал на столе. А от моего знакомого востоковеда осталась лишь горстка пепла…
Дождь закончился.
Незаконное потребление наркотических средств, психотропных веществ, их аналогов причиняет вред здоровью, их незаконный оборот запрещён и влечёт установленную законодательством ответственность.
