Недавно народная артистка России отметила 90-й день рождения. Президент России удостоил её высокой награды-ордена «За заслуги перед Отечеством» первой степени». Поздравляем Аллу Сергеевну!
«Я играю в жёстких людей. Так роли сложились»
– Какими ветрами, Алла Сергеевна, вас снова занесло во Францию?
– Меня пригласили в Лилль на международную конференцию феминисток, где я прочитала доклад о театральном аспекте феминизма. Вообще я эту тему не люблю. Но это был повод приехать во Францию. И тут захватили меня Берлин, Брюссель, Франкфурт-на-Майне, где прошли мои поэтические концерты.
– Какой основной тезис вы изложили перед феминистками?
– Эта тема зеркально сражается в театре. Я считаю, что у нас нет мужиков среди актёров, а самый сильный пол в России – это женщины. Тем не менее, мужчины ухитряются играть в какие-то сильные характеры. Когда же я говорю с приятельницами – не актёрами – на эту тему, то они обязательно вспоминают Высоцкого или кого-то ещё. Но я знаю всё изнутри. Действительно мне с Высоцким можно было играть слабость – так мы играли в «Вишнёвом саде» и в «Гамлете». Но однажды, когда он и Марина Влади получили квартиру на Грузинской улице в Москве, я к ним решила зайти. Позвонила, открывает дверь Марина с дрелью в руках. – Марина – спрашиваю я – что вы делаете? – Ну, забиваю гвозди в ванной комнате. – А Володя? А Володя как русский мужик валяется на диване…. Есть розановская идея, согласно которой Россия имеет сама по себе женское начало и, как любая женщина, зовёт мужскую силу. И Россия всегда звала мужчину со стороны – того же Маркса с его марксизмом из Германии.
– Едва ступив на французскую землю, по своему обыкновению, вы сразу побежали в театр?
– Я люблю Париж, потому что он мне прочищает мозги от наших привычных оценок. Я побежала в театр «Одеон» на спектакль «Арлекин» Джорджо Стрелера, который видела два раза. Это был шедевр – маленький, компактный, с гениальным актёром, который играл Арлекино. Потом Стрелер переделал спектакль для этого актёра, которому уже около 70 лет. Он, конечно, не может играть в прежней пластике кульбитами. И теперь «Арлекин» получился длинный, для меня немного скучный. Но публика бесновалась, минут 30 кричала «Браво!». Когда я возвращалась домой, думала, что, к сожалению, моя реакция давно не совпадает с реакцией публики. Говорю «к сожалению», потому что для актёрской профессии это чревато.
– Чем вы объясняете подобное несовпадение?
– Тем, что я слишком давно в театре, и опыт – это палка о двух концах. Иногда думаешь о каких-то более серьёзных и глубоких вещах, чем нужно для публики и в то же время, чтобы держать внимание зала, особенно на этих поэтических вечерах, я должна прислушиваться к его требованию. Например, на вечере в Брюсселе публика была смешанная, некоторые первый раз слышали стихи Бродского. О Пушкине знали, потому что собралась в основном русскоговорящая старая эмиграция. Но я увидела в зале композитора Гию Канчели, которого очень люблю и у которого очень современная, серьёзная музыка. И мне нужно было лавировать на этой жёрдочке между тем, чтобы не было скучно ни Канчели, ни какой-нибудь баронессе Марии Петровне, которая никогда не была в России.
– Мне кажется, что наш театр сейчас находится на подъёме…
– Подъём чисто внешний. Из-за всяких премий – «Золотая маска», «Золотой сапфир» и каких-то других. И средства массовой информации всё время поддерживают эти премии, пишут о презентациях и наградах. Вместе с тем, очень нужны театральные фестивали – вот в Москве начинается чеховский, который продлится три месяца. Сама я еду сейчас на самый большой из фестивалей – в Боготу, в Колумбию.
– А как поживает созданный вами Театр «А»?
– Театр «А» поживает на коврике.
– Как это? Театру, наверное, на нём неудобно и неуютно?
– Немирович – Данченко говорил, что театр – это когда вы разворачиваете коврик и где угодно играете. Если вы хорошо играете, получается хороший спектакль, а если плохо – плохой. У нас нет помещения. Раньше мы играли в Москве, арендуя зал у Театра на Таганке за 20 процентов от сбора. Но теперь эти проценты не покрывают аренды, поэтому найти помещение в Москве нереально. Мой театр – единственный который существует без денежной поддержки, потому что я не хочу ни от кого зависеть, ни с кем иметь дело, просить Я бы, конечно, не отказалась, если бы кто-то мне предложил. Но никто не предлагает.
– И коврик свёрнут?
– И коврик свёрнут. У меня на антресолях в нескольких сумках лежит белый ковёр который мы натягиваем на особую конструкцию под углом 30°, и все костюмы.
– Вы сейчас много путешествуете в одиночку по белу свету, а театр, получается, побоку?
– Так и получается – для Москвы.
– А если бы нашёлся человек, который бы вам дал деньги, что и с кем вы бы поставили?
– Я бы, наверное, отказалась, потому что это огромная ответственность. Но я бы не отказалась от хорошей роли у хорошего французского режиссёра, с хорошими актёрами.
– 23 апреля у Театра на Таганке день рождения – ему исполнится 34 года. Он отмечается без вас?
– Без меня. Кстати, 30-летие Таганки праздновалась четыре года назад в парижском театре «Рон пуэн». И по старой привычке Любимов всех актёров посадил на пол, а всем уже за 50 – это раньше мы могли сидеть, где угодно. Поэтому я со страху в этот день улетела в Канаду – у меня там был концерт. Могла бы не улетать, но специально улетела чтобы не сидеть на полу.
– То есть для вас Театр на Таганке – окончательно перевёрнутая страница?
– В том виде, в каком он сейчас существует, – да
– У меня впечатление, что в России вы сейчас не востребованы…
– Абсолютно не востребована. Мне понравилось, как в еженедельнике «Экран и сцена» молодой критик сказал о внутренней эмиграции – обо мне написал.
– Чем же она вызвана? Вы не принимаете нынешних режиссёров?
– Нет, наверное, судьба моя такая. Если театр на виду, то и актёры существует в его обойме. Я выпала из театра. Кстати, и Театр на Таганке сейчас не в обойме, поэтому сейчас быть в нём ничего не значит, а играть в спектакли двадцатилетней давности – это самое скучное дело на свете. Почему так вышло? Судьба.
– Вы на неё обижаетесь?
– Нет, я не знаю, что тут первично, что вторично – у меня ли от этой профессии отказ внутренний, который как бы подхватила судьба. Или, наоборот, я стала оправдывать поворот судьбы моим нежеланием крутиться в таком колесе. Иногда это кажется горько, но я так привыкла к одиночеству, и даже когда Таганка находилась в центре всеобщего внимания, я всё равно оставалась в стороне. Не скажу, что одиночество уж особо сладкое чувство, но я к нему привыкла.
– В нынешнем году много театральных юбилеев – МХАТа, Брехта Высоцкого…
– Дошло до неприличия, когда целую неделю каждый день в каждой программе был Высоцкий. Просто обвал. А до этого ничего не было и дальше опять, наверное, забудут.
– Если бы Станиславский увидел сейчас свой театр, чтобы он, по-вашему, сказал?
– Не знаю. В прошлом году было столетие «Славянского базара», и из всех стран к нам приехали режиссёры и критики. На сцене были два кресла – Станиславского и Немировича – Данченко – и их репетиционный соли. Каждому предлагалось сказать какие-нибудь слова Станиславскому. Там выступали очень уважаемые мною люди – и Анатолий Васильев, и Лев Додин, и тот же Любимов. От женщин – кстати, о феминизме – от всего мира я была только одна. Я обратилась со словами булгаковского актёра из бывших генералов, когда он бросился в ноги Станиславскому и сказал: «Научи жить!»
– Учение Станиславского всесильно, потому что оно верно?
– Нет, дело в том, что его система – для театральной школы, для первых двух её курсов. Потом, конечно, надо учиться и другим вещам. Но очень многие наши театральные училища об этом забывают и на этом учении сладко спят.
– Но до сих пор даже на Западе многие относятся к Станиславскому как к иконе…
– Так бывает в театре, когда легендарному имени приписывают все самые новейшие открытия по актёрскому мастерству. Немало интересного было и у Михаила Чехова, и у других, а все говорят, что это Станиславский. Он был каким-то знаменем, а почему бы и нет? Нет, оно не потускнело
– Вы всегда сами много писали. О чём ваша последняя книга?
– Последняя – «Тени зазеркалья». Она вышла в издательстве «Просвещение». Книга была о тех людях, с которыми мне посчастливилось встретиться, но которые ушли из жизни – Параджанов, Тарковский, Жорж Сименон… Я не профессионал и могу писать только вольно, как птичка. Хочется – пишу, а когда надо по заказу, у меня не пишется. И потом одно дело писать со стороны о людях, с которыми ты работал или о ролях, которые играл. Другое – искренне о себе. Я боюсь, что не сумею открываться, не знаю как, какими средствами.
– Кто ваш любимый актёр?
– Я очень любила Смоктуновского, написала о нём книжку «А скажите, Иннокентий Михайлович…». Я его так провокационно спрашивала, но на сцене мне не пришлось с ним играть. В театре он играл неровно, как и я, – могу хорошо, а могу плохо. Это зависит от многих причин, поэтому его надо было смотреть по нескольку раз в одной и той же роли. Я обожаю таких актёров, не очень люблю тех, которые всегда играет ровно, одинаково. Мне нравится неожиданные перепады, внутренняя импровизация, трепет души. Мне интересно сейчас с Меньшиковым. Но в театре он играл мало, поэтому не знаю какой он на сцене, мне будет любопытно его посмотреть
– Мне раньше казалось, что вы человек жёсткий, а сегодня такое впечатление, что Алла Сергеевна помягчела…
– Я никогда не была жёстким человеком. Я играю в жёстких людей. Так роли сложились, – опять возвращаюсь к феминизму – что не было сильных партнёров. Вот и приходилось быть сильной, волевой, категоричной. Нет, я мечтаю играть слабых. Я сыграла Любовь Андреевну Раневскую, как очень слабую женщину. В Париже меня очень любили в этой роли.
– А вы не задавались вопросом, как обустроить Россию? У вас нет мыслей на сей счёт?
– Нет, я в этом смысле фаталист. Я живу, прислушиваюсь к жизни. Куда она меня поведёт – туда и иду. Не думаю, что всё во власти людей, и не считаю, что от них что-то зависит. Мы выполняем свой долг и перед кем-то – свою задачу. И все наши катаклизмы, видимо, для чего-то нужны. Не знают для чего – тут моих мозгов не хватает.
