От нот до пельменей

Саид Гафуров, доцент МГЛУ и РГСУ, член Центрального совета Независимого профсоюза «Новый труд»

Тема российско-китайских отношений стала едва ли не магистральной в политических дискуссиях, публицистике, аналитике. О перспективах рассуждают многие, особенно после недавнего визита президента России в Китай. Но в поле зрения экспертов, наблюдателей, публицистов, увы, не попадают некоторые важные составляющие взаимодействия двух великих держав – марк­сизм и атмосфера. Вспомним и о них.

В этом году мы отмечаем 30 лет Договора о дружбе и 25 лет Договора о добрососедстве с Китаем. 30 лет назад выражение «китайские соседи» для большинства соотечественников было лишь строчкой в учебнике географии. Сегодня я живу на Малой Грузинской рядом с общежитием консерватории и каждое утро вижу, как десятки китайских студентов тянутся к автобусной остановке, чтобы поехать в своё, знаменитое во всём мире учебное заведение. У кого-то за спиной футляр виолончели, у кого-то – скрипка, валторна, фагот, альт, флейта, а кто-то несёт ноты в простом рюкзаке. А на Камерной сцене Большого театра сегодня соседствуют два раритета: «Сын мандарина» Цезаря Кюи (первая русская опера на китайский сюжет, 1859 год) и «Соловей» Стравинского – опера, где русский гений создал не стилизацию, а какой-то особый, русско-китайский музыкальный космос. И это соседство – тоже часть нашей общей истории, которую мы, увы, часто не замечаем.

Именно глядя на этот ежедневный поток с Малой Грузинской на Большую Никитскую, я окончательно понял: Китай – это не пункт в дипломатических сводках, а молодой человек или красивая девушка азиатской внешности с тубусом с музыкальным инструментом и термосом с Шу пуэром, которые стали неотъемлемой частью моей Москвы. И этим можно гордиться: Москва – всё-таки самый удобный для жизни город в мире – с лучшим в мире метро, лучшей в мире оперой и лучшими в мире женщинами!

Но есть и другой звук – не музыкальный. Это вздох разочарования семнадцатилетнего абитуриента, которому в МГЛУ или РГСУ вместо китайского «выпал» другой язык. Острейшая конкуренция в «китайские» группы сегодня такова, что попасть туда очень непросто. И это притом что мы, преподаватели зарубежного регионоведения, честно предупреждаем: иероглифика убьёт твой режим, тона – твою самооценку. Но молодёжь идёт осознанно. Не за лёгкой жизнью, а за будущим, которое, как им кажется, говорит по-китайски.

Глупо оспаривать, что происходит своего рода российско-китайский культурный синтез – от нот до пельменей. Консерватория – идеальный барометр. Каждое утро автобус М3 подвозит к ней по Большой Никитской десятки китайских студентов-музыкантов: певцы, виолончелисты, скрипачи, флейтисты, контрабасисты. Русская музыкальная школа (Рахманинов, Прокофьев, Шостакович, не говоря уже о «Царской невесте» или «Пиковой даме») сегодня немыслима без китайских интерпретаций, хотя студенты из КНР всё-таки едут к нам не за «корочкой», а за школой. Я их слышу каждый день – они играют так, что прохожие у окон замирают. Обратный поток – китайская каллиграфия, чайные церемонии, философия дао – органично вписались в лофты «Винзавода» и даже в спальные районы.

Выступление коллектива с традиционной народной музыкой Внутренней Монголии «Найро» и танцевального коллектива из провинции Хэнань в рамках городского фестиваля «Китайский Новый год в Москве» на площадке проекта «Музыка в метро» на станции метро «Курская».Главный маркер синтеза – кулинарная повседневность. Моя жена обожает утку по-пекински (сам-то я к ней равнодушен), от Владивостока до Калининграда в кофейнях подают разные пуэры и улуны. Семья в Екатеринбурге на ужин ест свинину в кисло-сладком соусе или китайскую лапшу, а российская гречка (китайцы её любят, но готовят по-иному, не обжаривая), говорят, появилась на полках супермаркетов Харбина, мы и не заметили, как китайские овощи (пекинская капуста, дайкон) стали для нас родными. Мы перестали их замечать как чужое – вот где настоящая близость.

«Стратегическое взаимодействие» – это ведь не про саммиты. Это про то, что китайские смартфоны вытеснили некогда топовые бренды не ценой, а качеством. Пылесосы, дроны, электросамокаты – китайская повседневность в каждой российской квартире. Китайский агропром (тепличные овощи зимой) сдерживает рост цен. А на рынке труда – бум: логисты, ВЭД-специалисты, таможенники со знанием китайского сегодня нужны острее, чем год назад айтишники.

Есть тонкий момент, о котором мало говорят, – это политический аспект: марксизм без кавычек. Идеологическая составляющая партнёрства перестала быть формальностью. В мае 2018 года моя жена ездила в Пекин на Второй всемирный марксистский конгресс и с важным видом сидела в президиуме рядом с Массимо д’Алема и 40 одинаково строго одетыми китайскими профессорами научного социализма и других марксистских дисциплин. Ирония в том, что ещё лет двадцать назад поездка российского обществоведа на такой конгресс воспринималась бы как экзотический ритуал.

Сегодня китайский марксизм – это не цитатник Мао, а мощная, прагматичная, жёстко выверенная идеология развития. И мы наблюдаем парадокс: Китай стал для многих молодых россиян (тех самых абитуриентов из МГЛУ и РГСУ) не просто экономическим локомотивом, а интеллектуальным магнитом. Их модель сочетания рынка и госплана, контроля и эффективности изучается у нас на зарубежном регионоведении без снобизма, а с холодным уважением (студенты жалуются, что я заставляю их читать годовые отчёты Народного банка КНР). Мы больше не учим китайцев марксизму – мы учимся у них, как делать марксизм работающим.

Ситуация с китайским языком в 2026 году – это смесь ажиотажа и суровой реальности. В школах (особенно на Дальнем Востоке, в Москве и Петербурге) он вытеснил немецкий и французский. Курсы переполнены.

Хотя есть нюанс. Запрос от бизнеса огромный, но точечный. «Китайский нужен всем» – миф. Он жизненно необходим логистам, экспортёрам, таможенным брокерам, производственникам (станки, компоненты) и IT-специалистам, работающим с технической документацией на китайском. Пока мы наблюдаем образовательный пузырь: мамы ведут детей на китайский, надеясь на «язык будущего». Но я уверен: через пять лет из сотни начавших останутся десять. Именно они и станут новой элитой рынка. Китайский становится не массовым, а сверхдорогим языком для профессионалов.

Сотрудничество в науке идёт по-разному. Реальная отдача есть там, где сотрудничество опирается на конкретные задачи. Например, в рыбохозяйственной науке идут совместные экспедиции по учёту минтая. Китай – один из крупнейших потребителей рыбы в мире, и без российских данных его аквакультура теряет ориентиры, а обмен технологиями глубокой заморозки рыбы уже стал рядовой практикой. Вообще в биотехнологиях китайские методики секвенирования генома дополняются российской математической базой, а совместные центры по редактированию генов растений выводят засухоустойчивую пшеницу – поля в Татарстане и провинции Хэйлунцзян работают по единым программам.

А есть ведь и совместные исследования Арктики (куда у КНР нет прямого доступа) и Антарктики. Иной сценарий складывается в сфере искусственного интеллекта. Китай далеко продвинулся в прикладном использовании ИИ: распознавание лиц, управление городскими системами, логистика. Россия сохраняет сильную теоретическую школу и эффективный IT-бизнес: когда мне пришлось в прошлом году ездить в командировки в Марокко и Намибию, я пользовался Яндекс Го, чтобы вызвать такси.

С КНР же обмен знаниями идёт, но сохраняется высокая степень осторожности. Доверие, необходимое для передачи сырых данных нейросетей, пока не достигнуто. Сотрудничество ведётся, но без доступа к критическим технологическим решениям.

Тридцать лет – это возраст взрослого человека. И как в семье, мы перестали быть «гостями» друг для друга. Я по-прежнему слушаю китайских студентов консерватории из окна, теперь уже не удивляясь, как органично русский романс звучит в их исполнении. Телевизор я не смотрю, а вот этот живой звук с Большой Никитской слушаю каждый день. Мои студенты из МГЛУ и РГСУ, те самые, что прорывались в китайские группы со слезами на глазах, через пару лет поедут стажироваться в Пекин, Шанхай, Харбин или Гуанчжоу. И, возможно, через десятилетие кто-то из них тоже будет сидеть в президиуме какого-нибудь конгресса – уже не с самоиронией, а с чувством, что они строят этот общий мир. Мы ещё разные, но уже – свои. Осталось лишь научиться не бояться этой близости.