По-настоящему он любил только поэзию

Максим Замшев

О Николае Гумилёве сложно написать сжато. Сжимая его в себе, испытываешь боль. О Гумилёве сказано много, подробно, биографично, но всё в жизни его плохо объяснимо, легендарно, мифологично. Думаю часто, что в нём важнее – богатая на приключения и подвиги жизнь или же удивительные, в итоге полностью вырвавшиеся в свободное далёкое от современников поэтическое плавание стихотворения?

Сейчас пытаюсь вспомнить, с чего Гумилёв начинался для меня. Дело его – он был расстрелян не при Сталине, что фактически исключало реабилитацию в доперестроечном СССР, – довлело над его посмертной славой. Власти делали всё, чтоб Гумилёва читали мало (самиздат существовал, все это понимали, ни одно имя с корнем не выкорчуешь). Евгений Евтушенко в «Строфах века» пишет: «После антологии Ежова и Шамурина (1925) книги Гумилёва долго не переиздавали, однако их можно было найти в букинистических магазинах и в самиздате. Редактор «Огонька» Коротич рассказывал мне, как он был потрясён, когда партийный крутой идеолог Егор Лигачёв в своём цэковском кабинете с гордостью показал ему сафьяновый томик самиздатовского Гумилёва». Евтушенко небрежно утверждает, что Гумилёв был реабилитирован при Горбачёве. Однако это можно было бы назвать реабилитацией де-факто. Де-юре все обвинения с участников контрреволюционного заговора Таганцева были сняты только в 1992 году, когда и само участие в заговоре не считалось преступлением, а для части людей даже являлось доблестью.

Именно мы, мальчишки восьмидесятых, стали первыми выгодоприобретателями от того, что стихи Гумилёва открылись широкому читателю. Он поражал сразу. Он для каждого становился личным гуру, личным Вергилием по кругам не ада и не рая, куда угодила Россия после краха СССР.

Вот девушка с газельими глазами

Выходит замуж за американца.

Зачем Колумб Америку открыл?!

Июль 1917‑го

Сочетание года и темы поражало. Вообще в Гумилёве поражало всё.

Из воспоминаний Ирины Одоевцевой мы узнавали Гумилёва в поздний его период. Воспоминания её не всегда объективны, но Одоевцева создала очень яркий образ, во многом «На берегах Невы» читали из-за Гумилёва, из-за загадки, как такой внешне невзрачный человек излучал столько обаяния. Всем, кто не читал эту книгу, рекомендую. В ней – бесценный дух ранней Советской России, когда до сталинского оскала ещё был зазор и челюсти режима ограничивались вегетарианством, которое можно было и не заметить. Тогда ещё наперебой говорили о литературе, а не о идеологии в литературе. А дурацкий вопрос о том, с кем мастера культуры, сформулировать нормальному человеку не приходило в голову. В этой книге – больше о Гумилёве, чем во всех более поздних мемуарах и исследованиях.

Гумилёв, конечно, не творил из жизни легенду. Но легенда всегда получалась. Экстатическая, ранняя и, по сути, неудачная любовь к Ахматовой до сих пор вдохновляет поэтов и мечтателей. Путешествия в Африку? Подумаешь, мало ли людей бывает в Африке. Но Гумилёв сделал из этого непреложный факт русской литературы, вызвав с берегов озера Чад жирафа, поместив его в великие стихи, обессмертив:

Сегодня, я вижу, особенно грустен твой взгляд,

И руки особенно тонки, колени обняв.

Послушай: далёко, далёко, на озере Чад

Изысканный бродит жираф.

Участие Гумилёва в Германской войне – эталон мужества. Он один из немногих поэтов той поры, ещё назовём Бенедикта Лифшица, сражался на передовой. Его «Записки кавалериста» – правдивый, лишённый пафоса документ о том, что такое война глазами очевидца, а не идеологически ангажированного писаки. Его созданное в Галиции в 1914 году стихотворение – это привет нам из того мира, где он сейчас. Только безмерное малодушие способно вынудить не проводить тут параллель. Но проведём. Мы за нашу победу!

Та страна, что могла быть раем,

Стала логовищем огня.

Мы четвёртый день наступаем,

Мы не ели четыре дня.

Почти общим местом стало утверждение, что Гумилёв – поэт неровный. Якобы есть вершины, есть сбои. Не уверен, что это корректно. Гумилёв погиб молодым. Он был в пути, и вершины, которых он достиг, это сияющие высоты. А с какой точки он начинал к ним путь – не так уж и важно. «Заблудившийся трамвай» – это великая тайна и великое счастье для всякого русского. Сочетание сюжетного стиха с предельной эстетизацией образности, никакой прозаизации, чистый поэтический экстракт, словно выжатый божественными руками. Сперва – идеальная экспозиция:

Шёл я по улице незнакомой

И вдруг услышал вороний грай,

И звоны лютни, и дальние громы,

Передо мною летел трамвай.

Как я вскочил на его подножку,

Было загадкою для меня,

В воздухе огненную дорожку

Он оставлял и при свете дня.

Как точно Гумилёв передаёт влекомость роком – квинтэссенцию каждой судьбы!

Любой писатель-фантаст позавидует показу машины времени. Фантасты строчили целые романы, а поэт справился в нескольких строках:

Мчался он бурей тёмной, крылатой,

Он заблудился в бездне времён…

Остановите, вагоновожатый,

Остановите сейчас вагон!

Поздно. Уж мы обогнули стену,

Мы проскочили сквозь рощу пальм,

Через Неву, через Нил и Сену

Мы прогремели по трём мостам.

И, промелькнув у оконной рамы,

Бросил нам вслед пытливый взгляд

Нищий старик, – конечно, тот самый,

Что умер в Бейруте год назад.

И всё это ради Машеньки. Никакой классической кульминации, Машенька возникает из ниоткуда, и нищий старик к ней не имеет отношения. Гумилёв не только пишет о свободе, он раскрепощает русскую поэзию на много лет вперёд. И кто сейчас своими дурацкими анализами, поисками неточностей или нелогичности хочет вернуть поэзию в стойло, никогда не справится со своей задачей. Русские поэты никогда не забудут Гумилёва. Поэзия не простит. Он вне той борьбы, которую советская власть вела за всё новое со всем старым.

Машенька, ты здесь жила и пела,

Мне, жениху, ковёр ткала,

Где же теперь твой голос и тело,

Может ли быть, что ты умерла?

Как ты стонала в своей светлице,

Я же с напудренною косой

Шёл представляться Императрице

И не увиделся вновь с тобой.

Гумилёв импонировал и белым, и красным. Следователь Якобсон, допрашивающий его после ареста за участие в контрреволюционном заговоре, был поклонником его поэзии. Среди большевиков в то время оставалось немало ценителей литературы. Для них Гумилёв – это русский Киплинг. Вероятно, кто-то из влиятельных большевиков просил Ленина помиловать великого поэта. Ленин ответил, что мы не можем целовать руку, поднятую на нас. Стоит отметить, что есть и другие версии этого разговора.

Гумилёв, вовлечённость которого в заговор обсуждалась потом не раз, и её степень до сих пор остаётся величиной плавающей, тем не менее вёл себя беспечно и бесстрашно, так же как на войне, тем самым усиливая подозрения чекистов.

Знал он муки голода и жажды,

Сон тревожный, бесконечный путь,

Но святой Георгий тронул дважды

Пулею не тронутую грудь.

Никаких попыток что-то выторговать для себя.

Гумилёв повлиял на тех, кто шёл за ним. И на раннего Тихонова, и на Луговского, и на Симонова. Когда Симонов выступал против реабилитации Гумилёва, вешая на него ярлык врага советской власти, возможно, он боролся и с самим собой.

Борьба за славу русского Киплинга не на шутку разгорелась в советской литературе, и корень этой борьбы – военное бесстрашие Гумилёва. Он эту борьбу в итоге и выиграл. Хотя совсем в ней и не участвуя. Закончить хотелось бы словами Георгия Иванова, несколько пристрастными, но являющимися важным свидетельством: «Он по-настоящему любил и интересовался только одной вещью на свете – поэзией… Люди, близкие к нему, знают, что ничего воинственного, авантюристического в натуре Гумилёва не было. В Африке ему было жарко и скучно, на войне мучительно мерзко, в пользу заговора, из-за которого он погиб, он верил очень мало… Он твёрдо считал, что право называться поэтом принадлежит только тому, кто в любом человеческом деле будет всегда стремиться быть впереди других, кто, глубже других зная человеческие слабости – эгоизм, ничтожество, страх, должен будет преодолевать в себе ветхого Адама. И от природы робкий, тихий, болезненный, книжный человек, он приказал себе быть охотником на львов, солдатом, награждённым двумя Георгиями, заговорщиком, рискующим жизнью за восстановление монархии, и то же, что со своей жизнью, он проделал над своей поэзией. Мечтательный, грустный лирик, он сломал свой лиризм, сорвал свой не особенно сильный, но необыкновенно чистый голос, желая вернуть поэзии её прежнее величие и влияние на души – быть звенящим кинжалом, жечь сердца людей».