По улице с односторонним движением

Ирина Устинова, собкор «ЛГ» в Санкт-Петербурге

24 мая в храмах служат молебны святым Кириллу и Мефодию, в вузах открывают научные конференции, с высоких трибун говорят о единстве «братских народов» и общих корнях, уходящих в «Солунскую землю». Но если отойти от официоза и прислушаться к тишине, которая наступает после речей, можно различить совсем другую мелодию. Мелодию, в которой сплелись любовь и разочарование, жертвенность и обида, родство и отчуждение.

Дневник слависта

Я – филолог-славист, переводчик, преподаватель. Выбрала эту профессию сознательно, по зову сердца, а не по разнарядке. За моими плечами – кафедра славянской филологии СПбГУ, стажировки в Белграде, Велико-Тырново и Скопье, годы погружения в стилистику сербской и болгарской литературы. Казалось бы, кому как не мне петь гимны славянской дружбе. Но именно профессиональное знание заставляет видеть то, о чём не говорят торжественно с трибун.

Потому что славянская «любовь» – это улица с односторонним движением. И прежде чем обижаться на эти слова, послушайте факты из личного многолетнего опыта русско-сербской жизни.

Когда я поступала на славянское отделение филфака СПбГУ, выбор сербского и болгарского казался шагом в тёплый, почти родственный мир. В вузовских коридорах шутили: «Вы будете мостом между восточными и южными славянами». Однако реальность, открывшаяся за годы учёбы в Белграде, Велико-Тырново и Скопье, оказалась многослойнее студенческих грёз.

Мой Белград – это город контрастов. Он навсегда остался для меня в скатертях в мелкую красно-белую клетку, в ядрёном домашнем кофе, после которого полощешь рот проточной водой, которую тут же к нему и подают. Он в этом вечном, обязательном диалоге: «Привет, ну ты где? Я уже код коня (памятник в центре Белграда, место встреч)! – А я только голову вымыла! Мне минут 20 ещё собраться. – Ну ладно, полако (букв. «не торопись», а вообще – главный принцип жизни на Балканах, славянская «сиеста»), я пока кофе попью рядом, пиши, как подойдёшь».

Белград – он в вечном воздухе весны, которая никогда оттуда не уходит – и в ноябре, и в январе. Даже в знойное лето свежие ночи пахнут весной. Белград – он в плескавице, которая особо вкусна, когда возвращаешься под утро из кафаны: наплясавшаяся, усталая, довольная и голодная. В кафане-то не до еды, там петь надо! Идёшь и благодаришь мысленно Бога, который подсказал хозяину сделать своё кафе круглосуточным. И вкуснее плескавицы в 4 утра нет ничего! Это всё Белград.

А ещё Белград – в каменных лицах контролёров, которые, смерив меня взглядом, прикидывая, сколько можно с меня взять, безжалостно вытрясли из меня 2000 динар за пару остановок от Теразий до Славии. И неважно, что карточка закончилась всего полчаса назад, и у меня самолёт через два часа. Сказали ещё поблагодарить, что в отделение не повели. Никакого протокола, конечно, не составляли. Это уже потом узнала, что это я, скорее, имела полное право повести их в отделение, поскольку их деятельность не регламентирована, и ничего платить им была не должна. Максимум двойную стоимость поездки. Может, мы в России и улыбаемся реже, но такую беспардонную буквальную кражу в центре Питера представить не могу. Сейчас-то в Белграде проезд уже бесплатный – видимо, решили сохранить численность населения путём обеспечения безопасности контролёрам, ибо народный гнев уже периодически находил свой выход, и не самый законный.

Мой первый приезд в 2012 году, ещё при Николиче, оставил ощущение, будто бомбардировки закончились вчера. Пустыри в центре, кое-как прикрытые рекламными щитами, граффити тут и там. Ощущения, что я в Европе, не было. Задворки Европы? Да. Неподготовленному туристу на Балканах будет странно, непонятно, неполно… Если же подготовился – запасся хотя бы базой знаний по истории, литературе, музыке (а у них это настолько тесно переплетено, настолько дополняет одно другое – ту же историю можно учить и по песням, и по художественной литературе – совсем как у нас, верно?!), тогда удивление от полных днём по будням кофеен; блюд, где мясо и на гарнир, и вместо приправ; повальной неорганизованности будет меньше.

Но в Белград я влюбилась. Не сразу, медленно. Прошло три недели обучения, и из Белграда улетала со слезами. В Белграде надо пожить. И влюбляешься в дымный воздух печёных каштанов, в шум платанов на бульваре Краля Александра, в запах утреннего горячего бурека из пекарни. Вроде бы собралась сесть на диету, но бурек сильнее – тащит за собой в бурекджиницу и просит запить себя йогуртом. Сегодня Белград расцвёл: набережные, ухоженные улицы, граффити закрашивают не через год, а через пару месяцев. Появилось подобие доставки, Яндекс-такси. Блага цивилизации. А ещё помню – красивые низкопольные трамваи а-ля 30‑е годы с крупной табличкой на боку, гордо сообщающей о том, что это дар страны – члена Евросоюза – Венгрии.

И вот хочется верить в то, что «руси и срби – брача заувек!», но всё яснее ощущается, что эта фраза всё прочнее обосновывается в словаре фразеологии, а позже займёт своё место в историзмах где-то между «Друже Тито» и автомобилем «Застава».

Главный парадокс открылся позже. Практически не было серба, от которого я бы не услышала, что знаю о Сербии, о её литературе, о её культуре больше, чем они сами. Одни признавали с восхищением, другие – с горечью; третьи вообще ничего не говорили, а снисходительно улыбались и демонстративно игнорировали мой сербский, переходя на английский.

Практические иллюстрации к «Дневникам писателя»

С хирургической точностью сказал великий Фёдор Михайлович в «Дневнике писателя», который по требованию истории приходится время от времени освежать в памяти: «Освобождённый славянин с упоением и с наслаждением объявит всему свету, что он племя высокообразованное, способное к самой высшей европейской культуре, а Россия – страна варварская, мрачный северный колосс, гонитель свободы, не просвещённый гений Европы».

Именно это я услышала в язвительных репликах университетских преподавателей Белградского университета, которые с жалостью обращались ко мне: «Хоть у нас можете почитать Улицкую и Быкова (признаны в РФ иностранными агентами). У вас же в России – диктатура, красный террор»?

Принято считать Сербию оплотом православия на Балканах. Увы, реальность сложнее. Когда я жила в белградском студенческом общежитии, самое «ай нанэ» крыло было там, где жили студенты-теологи. Ежедневные ящики с пивом, громогласное «По полю с конём» на всё общежитие доносилось именно из их блока. «Живём один раз!» – отвечали они на наше русское недоумение: как же завтра вставать на службу? И мы с нашей привычкой приходить вовремя, стараться быть обязательными чувствовали себя пережитком времён динозавров.

С верой тоже не всё ясно. Они запросто могут разбивать лоб каждое воскресенье на литургии, выходить из храма и идти к любовницам – верностью сербы ничуть не отличаются. Вера в то, что внешняя атрибутика православия – своего рода индульгенция на все семь смертных грехов, прослеживается очень явно.

Вспоминается и зарисовка из студенческой столовой. Великий пост, март. Передо мной в очереди – парень-серб. Его спрашивают: постится ли? «Пощусь», – отвечает. И ему в тарелку плюхается увесистый кусок курицы. На Балканах, как выяснилось, курица не мясо. Я не постилась – и мне положили свинину. Вот так, между делом, решаются вероучительные вопросы: практично, удобно, без лишнего ригоризма.

Музыка души и музыка соблазна

Отдельного разговора заслуживает музыкальная культура сербов. Она, как и всё на Балканах, соткана из контрастов. В Сербии прекраснейшая музыкальная культура, которую в Союзе знали по Здравко Чоличу, Радмиле Караклаич, Джордже Марьяновичу. Но и кроме них, и позже было немало звёзд величины ничуть не меньше. К сожалению, у нас об этом знают крайне мало. А ведь напевные, мелодичные южнославянские песни так близки русской душе, что кажется, будто ты уже слышал когда-то, может, в детстве, может, в прошлой жизни… Может, нам стоит добавить в свои музыкальные подборки пару-тройку песен на славянских языках?

Взять хотя бы группу «Рибля чорба» – в переводе «Рыбный суп», хотя на белградском сленге это выражение значит совсем иное. Рок-группа была основана Борисавом Джорджевичем по прозвищу Бора в 1978 году. Их песни – это и социальная сатира, и пронзительная лирика, и жёсткий рок-драйв. Композиции Kad hodas, Avionu, slomicu ti krila, Kad sam bio mlad – гимны не одного поколения сербов и отзываются русской душе даже и без перевода. Но кто у нас слышал о «Рибле чорбе»? Кто знает тексты Боры Джорджевича? Единицы.

А как хороши у сербов народные «староградские» песни – те самые, что поются под гитару в белградских кафанах, где мелодия льётся, как старая ракия, и каждое слово пропитано любовью к городу, к женщине, к жизни. Эти песни – душа Сербии, но и они почти не знакомы русскому уху.

На другом полюсе – турбофолк. Этот музыкальный жанр, зародившийся в 1980‑е годы как гремучая смесь электронной музыки с балканским фолком, быстро стал саундтреком эпохи. Его упрекали в вульгарности и пошлости, но он до сих пор собирает стадионы. Достаточно послушать тексты: «Нам будет хорошо с тобой по ночам, но не думай, что это любовь, любовь ничего общего с этим не имеет – я просто хочу хорошо отдохнуть» – поёт, нет, не парень-сердцеед, а девушка! «Сидим с тобой за одним столом, ты молчишь, и я молчу, ты не одна, и я не один, огонь в груди гасим алкоголем, ох, если бы не встретились с тобой так поздно, что бы мы только не натворили!» И это не андеграунд. Это то, что льётся из каждого утюга. Турбофолк стал зеркалом эпохи, в которой перемешались война, нищета и отчаянная жажда жить красиво – здесь и сейчас, любой ценой.

Стадия принятия: всё сложно

Сложно всё с сербами. Вроде и славяне, но почти 500 лет турецкого владычества бесследно не прошли. Менталитет во многом восточный.

Они многое от нас принимают как должное. Храм Святого Саввы, крупнейший православный храм на Балканах, был достроен только после того, как Газпром привёз наших мастеров из Академии художеств, мозаичистов, и они выполнили полностью с нуля все отделочные работы. Когда я в 2012 году переступила порог храма, меня встретили голые цементные стены, иконы, воткнутые в ящики с песком, туда же и свечи ставили. Где-то вода звонко капала в ведро, а где-то ровным ручейком бежала по стенам.

Я слышала, что сербы – первые, кто канонизировал нашего героя Женю Родионова. И думаю: ну где ещё спросить об этом, как не в храме Святого Саввы? «Вы в Сербии, вам что, сербских святых мало?» – неприветливо буркнули из-за прилавка. Это был первый недружелюбный звоночек.

А сегодня часто ли сербы вспоминают, кто выполнил самую дорогую часть работ в их главной святыне, хотя с момента открытия не прошло и десяти лет? «Ну а что такого, Россия – большая страна, богатая, если сделали такое – значит, может себе позволить!» – ответят вам. Братский ли это ответ? Или ответ капризного ребёнка?

Бывает и жёстче. В 90‑е, когда русские добровольцы пришли защищать сербов, те выставляли их вперёд со словами: «Если вы пришли сюда воевать, значит, вам терять нечего, а у нас здесь жёны, дети. Идите воюйте!» Это мне рассказывал наш доброволец, защищавший в 90‑е сербов в Боснии.

Если сербы и сохранят свою культуру, свой идентитет, то в значительной мере благодаря нашим специалистам. Это не высокомерие, а констатация факта.

Русский след в сербской культуре глубок, весом – он живёт и в архитектуре, и в культуре, и в языке.

Мало кто знает, что здание скупщины – сербского парламента – построил русский архитектор Николай Петрович Краснов, бывший главный зодчий Ялты, автор Ливадийского дворца. После революции 1917 года он оказался в Белграде и стал ключевой фигурой в архитектурном развитии сербской столицы. И он был не один – около 250 русских архитекторов и инженеров нашло убежище в Королевстве Югославия и активно включилось в строительство. Русские руки лепили облик Белграда, русские профессора ставили науку в Белградском университете, русские офицеры укрепляли сербскую армию.

Парадокс: сербская классическая литература, ближайшая нам по менталитету, пониманию юмора, персонажам, проблематике героев, не переводилась и не издавалась в России с конца 1980‑х годов! Их единственный нобелевский лауреат Иво Андрич последний раз говорил по-русски в 1988 году. И заговорил снова только в прошлом году, когда у нас переиздали его «Мост на Дрине».

Сербская классика великолепна – понятна, близка, от неё веет чем-то тёплым, своим. Бранислав Нушич – его сербы называют «сербским Гоголем» из-за пьес, а я считаю, что он «сербский Чехов», потому что он непревзойдённый мастер короткого рассказа. Его «Госпожа министерша» в СССР 50‑х годов шла с оглушительным успехом. В сербской литературе есть свой Лермонтов – лирический гений Бранко Радичевич. Его поэма «Прощание со школьными друзьями» – гимн юности и свободе. А рядом с ним – титан Йован Йованович-Змай, и сербский Пушкин, и сербский Сергей Михалков одновременно: пламенные патриотические гимны, пронзительная любовная лирика и детские стихи, знакомые каждому сербу с колыбели. Именно Змай перевёл на сербский «Евгения Онегина». Стеван Сремац, блестящая поэтесса Десанка Максимович, Горан Петрович, Момо Капор… Где их книги? Сербская литература в сжатые сроки прошла все те этапы развития, на которые у мира ушли века: сербские аналоги Пушкина, Тургенева, Достоевского и даже Маяковского были современниками. Османское иго задержало развитие культуры на столетия. Увы, сегодня эта литература заперта в языковом гетто.

Не лучше ситуация и с кинематографом. Сербское кино – талантливое, душевное, самобытное. Я могу смотреть сербские фильмы свободно, но до массового российского зрителя они не доходят. Почти ничего не переводят, редко когда мелькнёт что-то с субтитрами на фестивалях. А ведь есть живой мост – Эмир Кустурица. Он стал частым и желанным гостем в России, свободно говорит по-русски, снимает кино, играет концерты.

«Нас и Руса 300 милиона»

Но было бы неправдой сказать, что сербы только берут и никогда не отдают.

В самом центре Белграда, на Братском кладбище, покоятся советские воины, освободившие город в октябре 1944 года ценой своей жизни. Сербы берегут это место. Ухаживают за могилами, приносят цветы. И когда по всей Европе крушили памятники советским солдатам, Белград молча берёг память своих освободителей.

А весной 2022 года, когда после начала специальной военной операции от нас отвернулись все народы Европы, посреди Белграда сербы пронесли многокилометровый русский флаг. Это был голос народа. Сербия осталась единственной европейской страной, не считая стамбульского хаба, которая не разорвала с нами воздушного сообщения. И «Бессмертный полк» здесь тоже жив – люди выходят с портретами героев, помнящих ту войну. В этом они нас не предали.

Но Европа такое не прощает. Вскоре Белграду показали, что будет с тем, кто не угомонится и продолжит рваться к старшему северному брату. Студенческие забастовки вспыхнули под предлогом наказания виновных в обрушении крыши вокзала в Нови-Саде. Сербию штормило несколько месяцев. Как и в «Бульдозерную революцию» нулевых, европейский хозяин нашёл поддержку среди студенчества, поманив бесплатным роштилем (серб. мясо на гриле), возможностью прогулять учёбу, помахав пачкой евриков. А сербы – люди горячие, им только дай повод. Они крушили всё на своём пути; город выглядел как после натовских бомбёжек 1999 года. Страшно. Неумно. Но вроде пока угомонились – у Европы другие проблемы. Однако балканская бочка с порохом будет тлеть веками: то разгораться, то затихать, но никогда не погаснет. Слишком много желающих контролировать этот межкультурный перекрёсток.

Теплится надежда: немало сербов, и знаю таких лично, для которых действительно «На небе – Бог, на земле – Россия». Помню, как в ноябре 2014 года народ праздновал возвращение Воислава Шешеля из Гааги – на демонстрациях несли портреты Путина и Николая II, шли с детьми с колясками, в воздухе витал советский Первомай. Помню, как открывали памятник Николаю II в самом центре, напротив скупщины. Но после того как Россия вернула Крым, я нет-нет да и слышала: «Россия о себе подумала, а братьям-сербам помочь – далеко било!» Впрочем, сейчас всё меньше раздаются в Сербии и эти голоса – молодые поколения больше смотрят на Запад, и «косовский вопрос», скорее всего, сам собой решится со временем – он просто перестанет существовать. Тенденция к эгоцентризму, реализации личных практических интересов, использованию ресурсов страны исключительно в личных целях не обошла и сербов. К сожалению.

Смысл русской жертвы – в её великодушии

И вот тут, перебирая в па­мяти все обиды и радости, вспоминаешь главное, что сказал о нас и о славянах Достоевский. Он видел глубже сиюминутных обид. Он говорил о России как о старшем брате, о её жертвенном предназначении, которое не требует благодарности, потому что иначе русская душа просто не умеет.

Сербы для нас – как капризный, но родной ребёнок. Иногда благодарный, иногда вредный. Когда мы покупаем игрушку – мы хорошие. Когда отказываем – плохие. Разве дитя виновато в своём неразумии? Разве можно требовать от него мудрой зрелости?

Историк и публицист Михаил Чемеркин некогда писал: «Сербы – народ-ребёнок. И в этом их прелесть, и в этом их трагедия». Можно вспомнить и слова русского журналиста Иеронима Табурно, который в разгар австро-сербского кризиса 1912 года писал сербскому премьеру: «Пусть сербы будут тверды, пусть не сдаются, пусть не отступают, и всё будет хорошо». Мы всегда желали им твёрдости, но часто ли они желали её себе сами? Порой всё же твёрдости им не хватало. Мы пришли им на помощь в 1914 году ценой потери собственной державности во многом…

Достоевский писал: «Не мо­жет Россия навеки стать на стражу исключительных интересов славян… Россия не для себя одной живёт, а для всего человечества, для всего православия». И в другом месте, словно обращаясь к нам сегодняшним: «Мы должны смотреть на них как на младенцев, требующих нашего попечения, а не как на равных, способных тотчас же идти с нами нога в ногу».

Вот он, ключ. Мы должны относиться к сербам с нашим великодушным снисхождением старшего брата, не ожидая немедленной благодарности и не обижаясь на детское неразумие. Потому что иначе русские не могут. И если мы перестанем быть великодушными, мы перестанем быть русскими.

А значит, я буду и дальше переводить сербских поэтов и писателей, открывать их студентам, рассказывать о Бранко Радичевиче и Змае, о Браниславе моём любимом Нушиче и Иво Андриче. Буду смотреть сербское кино и мечтать, чтобы хоть малая его часть дошла до наших экранов. И однажды, верю, этот культурный мост расширится до двустороннего движения.

Потому что жить по совести – это не только помнить добро, но и творить его, не выставляя счёта. Как умеем. Как научили нас дома. Как завещал нам великий Достоевский.