Почти благая весть

Михаил Попов

Родился в 1957 году в Харькове. Поэт, прозаик, публицист и критик. Окончил Литературный институт им. А.М. Горького. Автор многих книг, вышедших в издательствах «Молодая гвардия», «Вече», «Современник», «Советский писатель» и др. Лауреат ряда литературных наград. Произведения переводились на немецкий, французский, английский, китайский, монгольский, латышский, арабский языки. Живёт в Москве.

Вопрос

Лишь только я слегка остыну,

Стерплю и как-то примирюсь,

То снова как пастух скотину

Он гонит в шею мою грусть,

Жить удивительно мешает,

Встаёт, и даже в полный рост,

На углях раскалённых жарит

Меня мучительный вопрос.

Вопрос о существе Господнем,

Всесилен Бог? а вдруг он зол?

И я бегу в белье исподнем

На улицу хлебать рассол.

Если всесилен, для чего же

Он допустил возможность зла?

А если не всесилен, Боже!

Кто Бог? Такие вот дела!

* * *

Поэзия обманывает нас,

Таких чудес на свете не бывает,

Которые описывать горазд

Поэт, что чаш огромных упивает.

Зачем она нужна тогда вообще,

Платон изгнал творцов из государства,

Но труд его был совершен вотще.

Поэт – творец огромного коварства,

Он обольщает вечно молодёжь,

Чтоб не служила быту и Мамоне,

И ты с трудом в истории найдёшь,

Когда она была вообще в законе.

И так уж повелось и там, и здесь,

Юнцы читают то, чему не учат,

Поэзия – почти благая весть,

Бывает, что за вирши и замучат.

Не совпадает с временем она,

Но временами вдруг диктует моду,

Поэзия, она же как война,

Несправедлива или за свободу.

И главное, что ей на всё плевать,

У ней другой закон, другая мера,

Мы рождены её переживать,

И так давно, уж со времён Гомера.

* * *

Мёрзлая дорога,

Стылая луна,

Невозможность Бога

Явственно видна.

Речка серебрится,

И сосна стоит,

Всё: пожалте бриться,

Всё мне говорит.

Отыграли драму,

Попили вина,

Вот дорога к храму,

Только не нужна.

Ничего не нужно.

Полночь. Тишина.

Ветерок недужный,

стылая луна.

* * *

Вот посреди эпохи

Я бросил свои кости,

Не то чтоб дела плохи,

Но чувствую, лишь в гости

Я сюда прибыл. Парень

Не из глубин народа,

С другой стороны, не барин.

Ни ангела, ни урода

Во мне рассмотреть не можно,

Да я и не претендую,

и только, когда мне тошно,

я в дудку свою задую,

и она зарыдает,

и в ней говорит эпоха,

тоска понемногу тает,

так и живём, поди плохо!

Так я в стихи превращаю

Депрессию и тощищу

И сразу же прекращаю,

только душу очищу.

Но у такого расклада,

Или сказать устройства,

Прячется где-то зрада,

Отчего беспокойство

Постепенно темнеет,

И эта моя дудка

В руках каменеет

И взвизгивает жутко.

Я теперь подозреваю,

Не в теории, а в натуре,

Неверно я рот разеваю

На поддержку культуре.

Есть и другие право,

И слева, и окружают,

И задувают браво,

И, кажется, не лажают.

Тем самым мне намекая,

что я совсем загостился,

вот ерунда какая,

не торопясь катился,

но всё-таки прибыл к краю,

и дудка вышла из моды,

и сколько я не лабаю,

не слушаются народы.

Но это не всё, родные,

Я вдруг понимаю твёрдо,

Давно я забрёл в иные

Эпохи и пру упёрто.

В пустоте марширую,

Как ангел святой прозрачен.

В пустоту свою дую,

Никем не назначен.

Ветеран

За каким, скажите, поворотом

Ожидает нас теперь конец?

Выжил я, не сделался уродом,

Подлатал меня больничный спец.

В жизнь опять вхожу, опять, по новой,

Всякий раз я заново учусь,

В детстве, когда конь меня подковой

Двинул, я лишился тонких чувств.

А потом подлец с гранатомётом,

Защищая свой нацистский рай,

Так шмальнул, что я залился йодом,

Так что хоть немедля умирай.

Но я выжил, пусть и на протезах,

Глаз один, и пальцев ровно шесть.

Вы слыхали о таких повесах?

А они на свете всё же есть.

* * *

О смерти даже и не говори,

Она придёт, всё по местам расставит.

Всё вытряхнет, что у тебя внутри,

Она у нас и царствует, и правит.

А нам осталось полюбить вино,

Осталось истины немного в склянке,

Да мы умрём, но так заведено,

Что легче под «Прощание славянки».

Пойдём в атаку, хоть проигран бой,

И пулемёт нацистский так и косит,

Иди и про себя тихонько пой,

Что не по нотам, с нас никто не спросит.

И даже, чем закончилась война,

С осколком в сердце я не догадался.

Победа? Крах? То не твоя вина,

Ты отвечаешь только, как сражался.

* * *

О чём ты думаешь ночами,

Когда расписан весь твой день,

Во тьму блестящими очами

Ты устремился. Дребедень

Какая-то всё лезет в душу:

Теодицея, смертный грех,

Я знаю, перед смертью струшу.

Какой-то жалкий пустобрех

Играем мною был по жизни,

Когда же время отвечать,

То никому, даже отчизне

Не в силах буду прокричать,

Что я любил на всю катушку,

до сердца полной глубины.

И вот уже наводят мушку,

мои минуты сочтены.

С чем ты уходишь в мрак замирный,

С собой уносишь что-нибудь?

Лишь отблеск синевы эфирной,

А кроме, кроме что-нибудь?

* * *

Ничего не спрашивай, живи,

Все ответы ведь и так известны.

Если свадьба, то гармошку рви,

Путешествуй, коль палаты тесны.

Больно, то не умничай, кричи!

Стыдно, значит, отойди краснея,

Если мудрый, попросту молчи,

Если говоришь, то пояснее.

Враг наляжет, не стесняйся, бей,

А любовь зацепит, то поддайся,

и пинать не надо голубей,

И не лги, и даже не пытайся!

* * *

В густой тени под сенью грецкого ореха

Четыре молодца сидят, давясь от смеха,

Рассказчик, разомлевший от успеха,

Своих историй новую деталь

Припоминает, чтоб смеялись жарче.

Но все устали, вспомнили о харче,

И подающий им винишко старче

Вновь наполняет их кувшины. Даль

за городом оправлена хребтами,

На мощной башне реет крестознамя,

И кажется мальчишкам временами,

Что в мире всё в порядке. Хванчкара

Журчит в стаканах в каждом ресторане.

Да, мы в Тбилиси сели в свои сани,

Мы сами, вы поверьте нам, с усами

И будем заседать тут до утра.

И всё же хлеб изгнанья очень горек,

Пусть полнит смех весь ресторанный дворик,

Но чувствует смеющийся до колик,

Он не на родине и не в гостях. Увы.

И отдаёт горчинкою сациви,

И смотрит с сожаленьем старый Гиви,

И смех надрывнее звучит и лживей,

И чувствуют мальцы, что не правы.

* * *

Ты объясни, зачем?

Или не объясняй,

Был ты никем, ничем

Станешь, как ни виляй.

Как ни крутись, конец,

В общем, неотвратим.

Кто ты, царь или жнец,

Умник или кретин,

Нету других путей,

Кроме путей во тьму,

Это и для детей

Верно. И по уму

Надо бы лечь и ждать

День, когда подойдёт

Время твоё. Мечтать

Может лишь идиот.

Канешь в небытие,

Как, браток, ни крутись.

Верить ли нам в неё,

Эту мерзавку – жизнь.

* * *

Помнишь, дружище, уроки антички,

Когда в институт мы брели по привычке,

При всякой войне, и при всякой погоде,

И каменный смех золотой Тахо-Годи!

При всей своей лени, при всей своей стуже

Россия имела античностью ту же

Эпоху, что древние римляне, древние греки.

Отсюда пошли все на свете огрехи.

Нам, северным варварам, мерзостным скифам,

Болеющим оспой, болеющим тифом,

Народы Европы отдать не хотели

Истории стройной. Сидите в приделе!

Не суйтесь, славяне, на стогны и в храмы,

На вас нету файла, на вас нет программы,

Сидите себе в темноте на Урале,

В монгольском участвуйте диком хурале.

Но как же! А древние камни, а Фауст,

И Рим, и Спартак, также Цезарь и Август,

Тяжёлые войны с большим Карфагеном,

Мы вскормлены тем же аттическим геном.

Но вы не признаете наши дипломы,

На ваших воротах огромные пломбы,

лишь изредка вышлете Наполеона,

чтоб нас воевать во главе миллиона.

Такая любовь, и такая привычка,

Вот так нас учила вовеки античка.