Летом в издательстве «Лира» выходит новая книга стихов Анны Ревякиной «Времена года. Русские поэтические сезоны». После написания двух прозаических книг, ставших ярким явлением в отечественной литературе, Анна Ревякина вновь возвращается к поэзии. Однако и здесь она отступает от традиционной поэтической тематики последних лет и предлагает читателю повернуться лицом к почти классической русской лирике. Лирике, хотя и связанной с тем, что переживает сегодня народ, что составляет главную суть нашей эпохи, но связанной не напрямую, не очевидно, а через хрупкие, тонкие и деликатные художественные ассоциации, через изысканные поэтические смыслы и образы. Новая книга Анны Ревякиной – как бы словесное воплощение музыки Вивальди, Чайковского и других композиторов, обращавшихся к этой же теме. Музыка живёт в каждом стихотворении этого сборника. Поэт ещё раз доказывает, что самая высокая лирика может быть наполнена большими гражданскими смыслами, может быть современной, оставаясь при этом в рамках вечных лирических тем. Анна Ревякина, которую называют «главным поэтическим голосом Русской весны», написав книгу лирических стихов, продемонстрировала, что поэзия Русской весны является живым и органичным продолжением классической отечественной лирики, успешно развивает и приумножает её лучшие традиции. «ЛГ» публикует «Поэму года» Анны Ревякиной, вошедшую в её новую книгу «Времена года. Русские поэтические сезоны».
Анна Ревякина
Январь
Янтарь – по чистоте к слезе
восходит, обрами же в раму
любви невзрачной панораму.
Любви несчастной. В голосе
её хрусталь – ледяный хруст
по линии огня и тыла,
где стела памяти застыла
и узнаёт нас каждый куст
не по лицу, а по стиху,
по ритму бьющегося сердца.
Мы – дети горького Донецка.
Никто не смеет нас в труху
стереть. Мы – чернь, чертополох,
червонный всполох на рассвете.
Мы лучшие на свете дети.
И с нами вновь рождённый Бог.
Февраль
Мораль?! Давай-ка без неё,
мораль оставим внукам нашим.
Неупиваемая чаша –
есть наше римское питьё
за тех, с кем нам не по пути.
Февраль оболган и надтреснут.
В нём люди наши не воскреснут,
Не прирастут землёй культи –
живою плотью. Плоть – есть плот,
земная утлая байдарка.
Но в мире слаще нет подарка,
чем разевать беззубый рот
и чувствовать, что молоко
по вкусу словно полуница.
Февраль, запомни наши лица,
гримасы, признаки, арго…
Март
Послушай первозданный март!
Земля ещё не обогрета,
Луна пробитою монетой
заглядывает в наш плацкарт.
Мы едем, едем по степи,
по половодью чернозёма,
по местности едва знакомой.
То по цепи, то по цепи
учёный пёс за нами в сон
на лапах мягоньких крадётся.
Луна – копеечка в колодце!
Луна – разрезанный лимон!
Лежит на блюдце – одинок.
Он по-гагарински шутливый.
Наш космос – мост, ставочек, ивы…
Целуют пальцы бледных ног.
Апрель
Виолончель и зрелый альт –
поёт навзрыдно крыша дома.
Мы с мамой шмотки с Мотодрома –
несли домой пять ярких пальт.
Чтоб удивить весну-красну,
под стать ей быть – такой пригожей.
Те пальта до сих пор в прихожей
висят, но вряд ли я дерзну
ещё хоть раз надеть их в мир,
что за окном простёрт и вытерт.
Апрельский дождь всю воду выпил.
Отныне мне к лицу мундир.
Картошке тоже он идёт.
Всё жду, когда же прорастём мы,
поддавшись чувствию шестому
в двенадцатый военный год.
Май
– Не майся! – говорил отец.
Из маеты долей височных
растёт мой текст беспозвоночный,
кольчуга из златых колец.
И всё же – майся или нет,
сбывается внезапно строчка.
Я для неё лишь оболочка.
Одна из множества гамет
стремится в солнечный поток
попасть пылинкою крылатой.
За каждую возьмётся плата.
За каждый тонкий завиток.
Я заплачу! Ты только дай!
По полной заплачу и сгину.
Не маюсь я, всего лишь спину
дугою гну за вечный май.
Июнь
Родился красным, закричал
и превратился тут же в Слово,
в весёлый праздник выпускного,
в лицейский лицедейский бал.
Мы поклялись его хранить
у сердца самого – как веру.
Слова поэта-пионера
от века к веку тянут нить,
не лямку, Господи, спаси.
Святая Русь в кривом оконце,
восходит роковое солнце.
Мы вертимся вокруг оси,
вальсируем на раз-два-три.
Расчёт готов! Огонь, ребята.
А жизнь – не то чтобы расплата,
но грустных песен попурри.
Июль
Окно, взбешённый ветром тюль –
дыхание песков Сахары.
О чём поёт приёмник старый?
О том, что яблочный июль
пройдёт быстрей, чем летний дождь.
Мы переждём его под липой.
Старинный легкокрылый липень –
любимец говорливых рощ,
где мы на мексиканский плед
выкладывали снедь и книги,
в которых люди были дики…
До нас за миллионы лет
они придумали любовь.
Мы их историй повторенье.
И в этом словосотворенье
течёт их голубая кровь.
Август
Необозрима августа душа
у берега солёного Азова.
Упала роза на чело Азора,
на след от серого карандаша,
на мой топчан под стареньким зонтом,
на стёртые за лето пантолеты,
на сложенные горкою браслеты
упал кровавый розовый бутон.
То просто мальчик – строен, золотист –
споткнулся, выходя из волн на сушу.
Упала роза прямиком мне в душу
на разлинованный тетрадный лист.
И стало вдруг тревожно, но светло.
Так, словно август приобнял за плечи.
Как жаль, что мне ему ответить нечем.
Сентябрь стучится – первое число.
Сентябрь
Был осенью рождён мой дух –
спокойный, тихий, не мятежный.
Мне имя дали в честь надежды,
но после поменяли. Вслух
об этом мама и сестра
не любят вспоминать доселе,
как именно переодели
меня для лёгкости пера.
Теперь я Анна, как она!
Великая и золотая…
Теперь я тоже запятая –
зародыш, тождеслов зерна.
Накину на плечи не шаль,
не плат, а гору терриконью.
Мой волос – то крыло воронье,
мой голос – кроткая печаль.
Октябрь
Марина умерла, но слышен глас –
по всей земле горюющие горы.
Марина – корень сонной мандрагоры,
елабужский рябой иконостас.
Марина – рябь, Марина – стон.
Марина мыла сковородку,
Марина, словно бы сиротку,
родную дочь свезла в детдом.
Я часто думаю про них,
жалею каждую особо.
Раба поэзии, утроба
её вынашивала стих
в тот горький колокольный час,
когда на гвоздь – как гроздь рябины –
взлетела грешная Марина
за всех – за нас.
Ноябрь
Месяц, сотканный из тьмы,
из чернил, разлитых на пол.
Я теперь одна, без папы,
он не дожил до войны.
– Хорошо, что не дожил, –
говорю себе под утро.
В тёмном коридоре куртка
пахнет дяденькой чужим.
Я ему её в четверг
отдала. Носи на радость!
Но отцова франтоватость –
это дух, который вверх
воспарил и не исчез.
Белый-белый-белый голубь.
Я без папы будто голой
выброшена в чёрный лес.
Декабрь
Не надо подводить итог,
прощаний избегай в дороге.
В любом невнятном диалоге
есть фраза, за которой Бог.
Он говорит через уста
случайно встреченного друга.
Задач на квадратуру круга,
на параллелограмм листа
всех не решить! Ни одному
ещё не удалось их сдюжить.
Но есть зима, стихи и ужин.
То, что способно нас в плену
держать две добрых тыщи лет
внутри хрустальной чашки Петри.
А в полночь в небе скрипнут петли –
и грянет первозванный снег.
26–27 января 2026 года
Ревякина Анна
