«Смешно, но я мечтаю о Нобелевской премии»

– Виктория Самойловна, сначала вы получали музыкальное образование, учились по классу фортепиано. Почему карьера пианистки не задалась? Уже манила литература?

– Это не моё. Я училась музыке, потому что не попала в медицинский институт. Куда-то меня всё-таки надо было впихнуть, и туда меня определили, потому что за спиной уже была музыкальная школа. О литературе я тогда всерьёз не думала, но я постоянно писала, графоманила.

– А что за история с Литературным институтом? Вы ведь, кажется, и туда поступали?

– Я ведь жила в Ленинграде, под крылом своей мамы, а у моей мамаши крыло – как бетонная плита, из-под него не очень-то выскочишь. А когда я вышла замуж и переехала в Москву, вот тут я начала себя искать.

– И сложно было поступать в Литинститут?

– Да меня просто не взяли, и всё. Тогда был популярен образ, как у Гурченко в «Карнавальной ночи», – тонкая талия и широкая юбка. И я к ним туда в таком наряде заявлялась. Секретарша, которая принимала у абитуриентов рукописи, женщина в зрелом, мудром уже возрасте, смотрела-смотрела на модницу, которая к ним повадилась, и однажды сказала, не выдержав: «Перестаньте ходить». На этом всё и кончилось.

– Известно, что во ВГИК вы поступали не без помощи поэта Сергея Михалкова. Как молодая девушка Вика попала в поле зрения живого классика? Чем вы его зацепили?

– Я работала учительницей пения в школе. Директорша поручила мне пригласить какого-нибудь поэта для встречи со школьниками, я попыталась дозвониться до самых известных – Твардовского, Михаила Светлова и Михалкова. Связаться с двумя первыми не получилось, откликнулся Сергей Владимирович. Вот почему именно с ним мы и встретились. Он пришёл, выступил…

– Михалков оказался неравнодушен к молодым девушкам?

– Вы знаете, я не относилась к тому типу, который мог ему понравиться. Я ему по-человечески была симпатична. Когда мы познакомились, я ведь была учительницей, его крайне удивило, что такая молодая (мне было года 22 или 23) модная девушка – и вдруг учительница. Это же такая старушечья профессия…

– И он решил увлечь вас в литературу?

– Нет, я сама через какое-то время позвонила ему и попросила помочь со ВГИКом, я провалилась при поступлении. Тогда он связался с ректором, и меня взяли. Ничего такого эдакого нас с Михалковым не связывало. Он был на 24 года старше меня. Такая разница казалась мне несовместимой с жизнью. Это сейчас вошла в моду разница в 30–40 лет, даже появился термин «папики».

– Скажите, а работа сценаристом как-то отражается на литературном творчестве? Помогает или мешает?

– Мешает. Потому что она навязывает конкретную форму. Сценарий – это ведь текст от 60 страниц примерно, а у меня были вещи гораздо меньшего объёма. После того как я начала писать сценарии, у меня стали появляться и повести, тоже около 60 страниц.

– То есть наметился определённый формат письма?

– Ну да, что-то такое, конечно, внутрь попадает, не нужное никому. Хорошие писатели сценарии не писали, а если и писали, то исключительно для заработка. Я не исключение.

– У вас достаточно ранний дебют в прозе. Расскажите о своём вхождении в советскую литературу.

– Мой первый рассказ напечатали, когда мне было 26 лет. Он вышел во вторник, а в пятницу я уже была знаменита.

– И тоже не обошлось без протекции?

– Да нет, ну какая протекция. Там был так называемый мастер-класс. Я однажды написала короткий сценарий для киножурнала «Фитиль» и дала Войновичу, он мне сказал: твоя сила в подробностях, пиши подробнее. Я взяла свои пару страниц и переделала в сорок две. Я их написала сама, моей рукой никто не водил. Знаете, в литературе никакая протекция не работает, нужен талант, здесь работает только «протекция» Господа Бога.

– Вы сами занимались адаптацией своих книг для кино. Считаете, экранизация может повредить произведению и лучше, чтобы к процессу визуализации был причастен сам автор?

– Шукшин сказал: «Чем лучше литература, тем хуже кино». Кино – это искусство грубое, зримое, а литература – дело тонкое: ведь считывается не только мысль, важен ещё и подтекст. Мне довелось работать с настоящими мастерами. К примеру, Данелия. Ведь его фильм «Не горюй» – это экранизация романа французского писателя Клода Тилье «Мой дядя Бенжамен», он взял текст и весь переложил его на грузинскую почву, заново придумал всё от начала и до конца, но полностью сохранил дух первоисточника. Кто умеет сохранить дух, тот и победил. А многие фильмы в этом отношении, включая экранизации Пушкина, откровенно слабые.

– Вы экранизациями своих повестей довольны?

– Не только недовольна, но даже никогда их не смотрю.

– Даже несмотря на то, что сами приложили к ним руку?

– Да, потому что кино – профессия режиссёрская, от моей руки здесь мало что зависит. Если режиссёр хороший – кино удаётся, если слабый – тогда и фильм не получится.

– Вернёмся к литературе. У вас обширная библиография. Вы пишете каждый день? Или всё-таки необходим какой-то импульс или стимул?

– У меня бывает литературный «запой», и тогда я пишу каждый день в течение месяцев двух.

– Продуктивный «запой»… А если не пишется?

– И такое бывает, ничего страшного, иногда и по полгода не пишу.

– У Сергея Есина в только что вышедшем «Дневнике» за 1996 год есть запись от 5 ноября, где он замечает, что у вас «всё получается шутя и играючи». Вам и вправду пишется легко?

– Вообще то, что читается легко, пишется трудно. Но Есин прав, меня действительно читать легко и весело, оттого многим и кажется, что и пишу я шутя, стоя на одной ноге. А я просто переписываю свои тексты по несколько раз, отсюда и эффект лёгкости. И потом не следует забывать о таланте: он или есть, или нет. Это дополнительная энергия в человеке, которая требует выхода. Благодаря ей писатель сочиняет, музыкант играет, а художник рисует. Кроме того, встречается особая категория людей, я называю их «талантливые люди без щели». У них тоже внутри талант, но он наружу не вырывается, – я имею в виду талантливых читателей, которые всегда необходимы. Как говорил Самуил Маршак: «Каждому талантливому писателю нужен талантливый читатель».

– Вас не посещает «страх чистого листа»? Нет каких-то специфических писательских фобий?

– С чего бы мне бояться? Я что, невропатка? Иногда не хочется писать действительно. Я вам так скажу: когда была закончена одна из моих последних книг, я поняла, что у меня кончились сюжеты. Потом что-то вспомнила тут, что-то там – и начала писать вещи несюжетные: какие-то воспоминания, эссе, истории из своей жизни. В общем, последовала совету Люси Петрушевской, которая мне сказала: «Вика, пиши байки, будет интересно». Стали записываться вещи не придуманные, а бывшие со мной. И воспоминания попёрли таким хрустальным потоком, что сложилась целая книга, и она мне нравится больше, чем все мои предыдущие.

– Как она называется?

– «Муля, кого ты привёз?» После неё появились «Мои мужчины», тоже на документальном материале. Только сегодня я закончила книгу «Маленькое одолжение».

– И о чём же она?

– Складывается автобиографическая трилогия. Это всё мои воспоминания, моя жизнь как бы в моментальной съёмке, как будто снято на «Полароид».

– Вы свою литературную судьбу считаете счастливой? Лучшая книга уже написана?

– Какая лучшая – трудно сказать. Лучшей всегда кажется та, что ещё не написана.

– То есть ваш «магнум опус» впереди?

– Нет, я подобное писать не собираюсь. Просто сейчас у меня идёт такой период, когда всё, мною написанное, в какие бы формы это ни выливалось, имеет очень высокую степень мастерства.

– Кажется, вы эту планку давно уже взяли. И стабильная востребованность у читателей – тому подтверждение.

– Конечно, читатели – мои ангелы. Но ведь и от себя никуда не деться. Я ориентируюсь на свой уровень. Такой сам себе критик. Мне всегда ясно, что и как у меня написано.

– Скажите, по сравнению с советским периодом сейчас писателям сложнее? Понятно, что нет прежних привилегий, не выдают дачи и путёвки в санатории, не возят по стране. Но не утрачен ли, что важнее, статус «властителя дум»?

– Перефразируя Евтушенко, скажу, что сейчас «поэт в России меньше, чем поэт». А что касается бытовой стороны вопроса, то если раньше я ездила в дома творчества, то теперь в Италию, на термальные воды, там лучше.

– В чём вы видите своё писательское предназначение? Как вы себя позиционируете – как хорошего рассказчика или есть некая сверхзадача?

– Сразу вспоминается портрет актрисы Ермоловой: стоит важная дама, спину выпрямила и позицио­нирует. Я себя никак не позиционирую, просто я без своей работы жить не могу. И не сомневаюсь в том, что пишу хорошо. Сверхзадача есть у каждого писателя, он ведь в какой-то степени проповедник, он проповедует своей «пастве». Я стараюсь это делать интересно, иначе «паства» разбежится. Поэтому я пишу с юмором, чтобы люди стояли и слушали. Так и происходит: стоят и слушают.

– Кто на вас, как на прозаика, оказывал влияние?

– Я вам скажу. Вначале, когда ещё в школе училась, зачитывалась Чеховым. От «Поединка» Куприна просто сходила с ума, нравился ранний Алексей Николаевич Толстой. А сегодня среди моих любимых писателей – Сергей Довлатов, Фазиль Искандер, Александр Володин, не только его драматургия, но и проза, у него есть замечательные воспоминания «Заметки нетрезвого человека».

– Как вы относитесь к понятию «женская проза»? Не обидно, что ваше творчество иногда причисляют к этому направлению?

– А почему мне должно быть обидно, женщины разве не люди?

– Но имеет ли смысл делить литературу по гендерному признаку?

– Имеет-имеет. Женская проза – нечто совсем другое, чем мужская. Разница вот в чём: женщина сделана Богом для продолжения рода, и её интересует всё, что вокруг этого. А мужчина мыслит глобально, у него другие темы.

– В отличие от ваших коллег – от той же Улицкой или Дины Рубиной – фамилия Токарева в премиальных списках не мелькает. Почему?

– Когда выходит моя книга, она довольно долго стоит на первом месте по продажам. И мои гонорары в разы больше, чем премии литературных конкурсов. Так что равнодушие критики для меня проходит безболезненно. А почему меня нет в премиальных списках – вопрос не ко мне. Я же не могу сама позвонить какой-нибудь Ивановой и спросить: Наташа, почему вы меня игнорируете?

– Какие у вас отношения с коллегами-писательницами?

– Рубина – настоящий мастер слова. Её отец говорил: «Тебя похоронят на Новодевичьем кладбище». Я думаю, что лет через пятьдесят так и будет. Правда, она живёт в Израиле. Но по такому престижному поводу может поменять адрес. А что касается Петрушевской, я могу читать её бесконечно. Она, по-моему, самая-самая из нас. Близка к гениальности. Я очень люблю талант своих коллег и никому не завидую. Всем места хватит.

– А как вы относитесь к вручению Нобелевской премии Светлане Алексиевич?

– Алексиевич вызывает у меня уважение: серьёзная, думающая женщина, социальная. Я порадовалась за Алексиевич, но мне казалось, что Нобелевка – более статусная премия. Знаете, я мечтаю о Нобелевской премии, мне её, конечно, не дадут, смешно же, но так и вижу: мне её наконец-то вручили, и об этом объявлено по телевизору, по всем программам, и меня показывают в красивом платье. Вот самая заветная мечта. Вы спрашивали, как я себя позиционирую, – пожалуй, именно так.

Алексиевич получила премию всё-таки не только как писатель, но скорее как правозащитник, очевидна сильная политическая составляющая. По правде говоря, у меня нет чувства зависти к коллегам. Завидую я только одному человеку – Софи Лорен. За то, что её спальня со стеклянными дверьми выходит в розовый сад, она утром выходит туда босиком, к цветущим розам, – вот это во мне порождает чувство глубокой зависти.

– Софи Лорен ведь не в Париже живёт, где-то за городом?

– Я думаю, у неё есть дача, дом.

– Вот что вас объединяет!

– Да, но, увы, только это. Мне нравится, что она, постарев, осталась красавицей. Смотришь на неё сейчас, когда ей за восемьдесят, и видно, что она старая, но при этом красивая. У неё именно не следы былой красоты, а сама красота.

– Вы считаете, что женщине надо уметь красиво стареть?

– Женщина тут вообще ни при чём, ей или дано красиво стареть, или нет – от неё ничего не зависит. Как и от меня, например, не зависит моё попадание в шорт-листы.

Беседовал Владимир АРТАМОНОВ