Я долго жил…

***

На симферопольском погосте

Мне, к сожаленью, не лежать.

Вот разве что поехать в гости,

Да только некому позвать…

А ведь была у нас квартира,

Куда вмещались мы едва,

Почти у самого Салгира –

Того, что Пушкин воспевал.

Здесь по дороге в Севастополь

Остановился на постой,

Вниманьем град мой удостоив,

Лев Николаевич Толстой.

Здесь Гоголь разъезжал в карете:

Он в Саках грязи принимал.

Блистал здесь Грибоедов в свете,

Здесь Батюшков сошёл с ума.

Следы их и поныне зримы.

Их память и поныне чтут,

Хоть все летели мимо, мимо…

Я тоже не остался тут.

В Москву сбежал, и был Москвою

Со временем обласкан я.

Но преисполнена тоскою

Душа прокрымская моя.

Сбежал и гнался всё, и гнался

За призрачной мечтой своей,

Но Симферополь оказался

Последней станцией моей.

***

Нет, я-то весь умру – душа в холодной лире

Исчезнет раньше, чем развеется мой прах,

И не один пиит в чужом подлунном мире

Не вспомнит, что гулял здесь некий вертопрах.

Но я ещё живу. Но я смотрю на небо

Из тёмной глубины колодца моего.

И я его молю: хоть что-нибудь потребуй!

Но небу от меня не надо ничего.

***

В газете прочли, что в Москву прилетели

Нечастые гости. Зовут свиристели.

Черны и проворны, и держатся стаей,

И близко людей к себе не подпускают.

Зима, но с подкормом к ним не подступиться –

Не как к воробьям, голубям иль синицам.

Вот гордые птицы! А может, пугливы?

У них хохолки с красноватым отливом.

Прочли и на улицу вышли с женою,

И около дома, за белой стеною –

Шум крыльев, такой хлопотливый и древний.

В минуту одну облепили деревья.

Застыв изваяньем, мы тихо смотрели,

Лишь губы шептали: ну да, свиристели!

Девятый десяток… Как долго на свете

Живём мы! Но были сегодня как дети.

В оцеплении были счастливом…

Тут стая взметнулась единым порывом

И шумно, и весело так упорхнула.

«Вот видишь», – сказала жена и вздохнула.

Все скрылись за домом – снежок лишь поднялся.

«Вот видишь! А ты умирать собирался».

***

Жена, устав, пристроилась в тенёчке,

А я брожу по тропкам не спеша.

Мы целый час живём поодиночке,

Но и легка, и радостна душа.

Разлучены, но неизбежна встреча.

Я знаю это. Знает и жена.

И что с того, что жизнь так быстротечна

И пройдена, по существу, сполна!

Ещё одно свидание, но будет,

Ещё приду я на скамейку к ней.

Мы помолчим. Мы что-нибудь обсудим

Или звонка дождёмся от детей.

В ответе нашем не услышат скуки –

Ведь мы им осторожно намекнём,

Что наша репетиция разлуки

Прошла успешно. Мы пока вдвоём.

***

Нам старость как площадка для обзора

В финале нашем жизненном дана,

Чтобы она была оценена –

Дорога та, что мы покинем скоро;

Чтоб разглядели мы её начало –

Не самое, но всё-таки… Почти

Исходный шаг петлистого пути,

Что нас довёл до скорбного причала.

Покорно ждём, но медлит перевозчик,

Даря нам лишний час ли, день ли, год –

С условием одним: чтобы вперёд

Не всматривались сквозь холодный дождик.

Назад гляди, где яркие лужайки,

Где птицы, словно девушки, поют,

И девушки, конечно, тоже тут,

И ты средь них избранницу узнай-ка.

Я узнаю. Но многое другое

Я тоже узнаю в своей судьбе,

И делается мне по себе.

А я устал. Мне хочется покоя.

Мне хочется покоя и простора.

Да-да, простора. Мне уже тесна

Та самая площадка для обзора,

Что нам в финале жизненном дана.

***

Я очутился в сумрачном лесу

Своём родном, недалеко от дома,

Но снег валил и делал незнакомой

Творимую им вьюжную красу.

Я заблудился в сумрачном лесу,

И вспомнились мне вдруг терцины Данте.

Под взглядом флорентийского гиганта

Пишу, держа бумагу на весу.

Я затерялся в сумрачном лесу,

Свой путь пройдя… Нет, не до половины,

А весь почти, до самой до кончины…

Кому теперь нести его на суд?

Я истомился в сумрачном лесу,

Ведь мне так и не встретился Вергилий.

Едва тащусь, как будто я в веригах…

Но вот огни. Огни меня спасут.

Сейчас стихи домой я принесу.

Прочту жене, не требуя отметок,

Но сам-то понимая напоследок:

Я навсегда остался в том лесу.

***

Вот мальчик играет у стенки с мячом.

Игрою своею он так увлечён,

Что не замечает, как взглядом приник

К фигурке его исхудалый старик.

Он смотрит, он чувствует ловкость руки.

Удары мальчишки быстры и легки.

И грации столько в движеньях плеча…

Старик ощущает округлость мяча,

И кладку стены он легко узнаёт,

И делает тихо полшага вперёд.

И тут же, страшась, отступает назад.

Напрасно! Мальчишка почувствовал взгляд,

Игру прекратил. Оглянулся, глядит

И думает: кто это вдруг позади?

Он видит меня и себя узнаёт…

Глаза – да, глаза! – и немножечко рот.

И родинку тоже узнал он свою,

А я и подавно-то всё узнаю…

Я снова играю у стенки с мячом,

Мне семь или восемь, но я обречён

На долгую жизнь и на долгую смерть…

Играй же, мой мальчик! Не надо смотреть.

***

Всё хорошо, но плохо, что один,

Жена ли рядом, внучки или дочки.

Я сам себе навечно господин,

Я сам с собой пирую в одиночку.

Наверное, так с детства повелось,

Когда я жаждал истово свободы,

И рвался к ней, и до неё дорос,

Преодолев лишенья и невзгоды.

Ты царь: живи один… Я тот завет

Истолковал не в христианском духе,

Но страшно мне подумать, что поэт

Хоть косвенно причастен к той разрухе,

Что правит бал в растерянной душе…

Тогда выходит, что душа повинна?

Она лишь зарождалась, но уже

Мечтала страстно жить без господина.

Вот и живёт. Но я себе велел

Не попрекать её ни в коем разе.

Мне ад и рай достались на земле,

Поскольку путь на небо мне заказан.

***

Вот проходят мои старики.

Их глаза глубоки-глубоки,

Но смотреть не могу в их глаза:

Ведь никто не вернётся назад.

Ах, какой же упрямый народ:

Всё вперёд, и вперёд, и вперёд…

Мы идём, и редеют полки.

Старики, старики, старики…

Не молчим, иногда говорим

Что-то спутникам бледным своим,

Но не слышат они наших слов:

Ветром их далеко отнесло.

Этот ветер и нас унесёт,

И ничто нас уже не спасёт.

Солнце светит нам прямо в лицо.

Наливаются ноги свинцом.

Но вперёд всё равно им идём,

Позабыв про детей и про дом,

Про моря, про зверей и про птиц…

Как же много морщинистых лиц!

Мне, однако, не жаль стариков:

Что попишешь! Порядок таков,

И его надо нам соблюсти

На последнем отрезке пути.

Соблюдаю. Но прямо под дых

Бьёт вдруг жалость. Мне жаль молодых.

***

Начало есть. И есть конец. Он близок.

Его я вижу явственно вполне,

И дел моих больших и малых список

Представлен мной на утвержденье мне.

Я признаю: работником был рьяным:

Всё, что задумал, сделано давно,

Но чувствую, что список мной с изъяном:

Отсутствует в нём главное звено.

Какое? Догадаться не могу я.

Гляжу на небо. В мутной вышине

Мне отвечают голуби, воркуя,

Но их язык, увы, не внятен мне.

***

Я превратился в домового,

Из дома редко выхожу,

Как и моё сегодня слово –

Оно со мной. Но я слежу –

Слежу за миром и страною,

За внуками и за детьми,

Чья жизнь проходит стороною,

И ты попробуй-ка пойми,

Как там у них… Да, я не властен

Манипулировать судьбой,

Но говорят, приносит счастье

Молчком живущий домовой.