Надежда Болтянская
В наследии Болтянской довольно много стихотворений о вере, о Боге. Но это скорее не канонические стихи о смирении и всепрощении, а попытка приобщиться к чему-то подлинному, будь то космос или обычное земное дерево. Главное, что в основе всех этих произведений – любовь. Бог в понимании Надежды Болтянской – некое высшее, справедливое и прекрасное начало, и потому в её творческой вселенной нет никакого противоречия между вечной жизнью, дарованной христианством, и чередой многочисленных перерождений, в которую верят буддисты. Поэт вполне может позволить себе сказать: «И буду в новом я рожденье / Стрижом, а, может, воробьём» и тут же «Боже святый, Боже крепкий, / Триединый Бог бессмертный…». В этом нет никакого кощунства, а есть ощущение того, что всё едино, весь мир – зримый и невидимый – из одного источника. Источник этот красив и чист. И душа поэта, которая парит теперь в высях небесных, отдыхая и радуясь, была именно такой.
Молитва
Боже святый, Боже крепкий,
Триединый Бог бессмертный,
Мы – пожизненные слепки
Панорамы безразмерной.
Не карай меня, помилуй
За хулу и за гордыню,
Дай хотя б немного силы
Вечно, присно и отныне.
Приведи меня вначале
К постоянству и покою…
Храм застыл и не качает
Богатырскою главою.
Богоматерь Иверская
Я здесь – а Ты
Одна на всех
Из темноты
Всплывает грех,
И свечки беспокойной глаз
Рассматривает молча нас.
Я не хочу
Ни с кем
Говорить
Об Этом,
Но всё равно
Говорю,
Прости меня,
Пресвятая Богородица!
Отчаянно молюсь глубокой ночью,
Разглаживать устав морщины лба.
Что не приснилось, видится воочью,
Как тело у позорного столба.
Гордыней слов лаская жалкий разум,
Я каждый день прощения прошу.
Взахлёб решая все проблемы сразу,
Уже который месяц не пишу.
Помилуй и прости, о Матерь Божья,
За суетность и дрязги – дребедень;
Пластом паду у твоего подножья;
Ещё немного. День, и/ночь, и/день.
И снова приближается Великий пост.
Разбух мой бедный ум, как годовой нарост.
Грустить и богохульствовать я не хочу.
Задавленная прошлым, наобум кричу.
Все мысли собираются, как стая ос,
Врывается проклятый половой вопрос.
Беспечна и легка, сейчас я как свинец.
О, дайте же мне высказаться наконец!
Прощу или не прощу – тому Господь судья,
Ферзём успешно съедена моя ладья.
Откликнитесь, хоть кто-нибудь, прошу помочь!
Я всё перемогу, и не настанет ночь.
 |
| Рисунок Надежды Болтянской |
***
Мы капельки в море,
Песчинки на пляже,
В пустом разговоре
Не высказать даже,
Космический ветер,
Пустоты, парсеки.
Мы – гости на свете,
Исчезнем навеки.
Как страшно на небо
Смотреть. Это – вечность.
Колючая небыль
Несёт в бесконечность.
В осколках погибающих зеркал
Дробится отражение Вселенной:
Иконописных ликов вереница
На острие космической иглы –
Как бусинок, нанизанных на нитку,
Рубиново горящих изнутри.
Игла дрожит, и множится мираж,
Где каждый лик – подобие трубы
Ревущего вселенского органа.
Одумайся – ну разве это крах?
Слегка надтреснут голос, что тебе пел:
Костры моих стихов на площадях,
А я не собираю в горстку пепел!
Горят стихи, но путь, что мы прошли,
Зовётся поражением едва ли:
Вчера ещё мне было тридцать три,
Но я живу, я мыслю – не распяли!
Перед Пасхой
Выжег слёзы палестинский зной,
Нет любви ни братской, ни земной;
Волосы покрыть невмоготу,
И уже прибит Господь к кресту.
Два тысячелетия прошло,
Плащаницу пеплом занесло,
В суете оглохни и смирись…
Почему же шепчем мы: «Вернись!»
***
Маняще-тревожные звуки чисты,
И тембр здесь иной невозможен.
Рождается музыка из пустоты,
Но смысл в ней вселенский заложен.
Распятие Бога и мира исход,
Крик боли, мгновения страха –
Имеющим душу услышать даёт
Орган, нам играющий Баха.
Распахнутая безнадёжность
Раскрыла лающую пасть.
Не позабыть бы осторожность
И на колени не упасть.
И не бежать с бедой – к беспечным,
И не кричать «Спаси!» – глухим.
Неодолима бесконечность.
Спасусь лишь именем Твоим.
Смешная зимняя промашка,
Молчаньем отозвался тост.
Блестит гранёная стекляшка,
Увы! На мне одна рубашка,
А впереди – Великий пост.
Глаза блестят, глаза сухие,
Уж больно слёзы нелегки.
Чудные, разные, плохие,
Непроходимы дни глухие
И ночи, смыслу вопреки.
Согреет вздрогнувшее тело
Тепло заветного креста.
Сорвав рубашку – что за дело! –
Гоню невзгоды неумело
И жду Великого поста.
Зимней ночью снятся многим
Фантастические сны.
Выползают из берлоги
Черти, духи, колдуны.
Кутерьма воображенья,
Вечный каверзный вопрос.
Я же адовы творенья
Выгоняю на мороз!
Живя во власти вязкой лени,
Больное тело не кори.
И снова белые ступени
Хранят от цепкой дребедени.
Сливайся, слушай и смотри.
Для гармоничной красоты?
Глядь, из древесного тумана –
Не честолюбье Ватикана,
А лики сдержанно просты.
Теперь невзрачные заботы
Не столь понятны, сколь ясны.
Тоска, бессмысленные взлёты,
Ехидство шуток, слов длинноты,
Минуты светлой тишины.
Ты можешь впасть в отчаянье и мрачность,
Держать в копилке перечень обид,
Но, усыпив мелодией горячность,
Однажды Бог с тобой заговорит.
И ты узнаешь подлинное Слово,
И ты услышишь музыку небес.
А разум обретёт свою основу
Без невозможного и без чудес.
…И тысячи женщин прождали напрасно
Своих ненаглядных, единственных, нежных,
Сгоревших, пропавших и просто ушедших.
А я дождалась, и, простит меня Бог,
Не в силах поверить, что ты существуешь,
Отчаянно слушаю ласковый вздор,
Который серьёзней последней молитвы.
Беззащитны и несмелы,
Тянут ели – корабелы
В небо длинные стволы
В ожидании пилы.
И, скользя лиловой тенью
По ветвям, как по ступеням,
Задевая нимбом мох,
Вниз неслышно сходит Бог.
День летний, огнедышащий и длинный,
И редкий ветер, как воды глоток;
А бабочка, вспорхнувшая с жасмина,
Похожа не летающий цветок.
В такое лето прелесть стужи зимней
С успехом начинаешь понимать.
И, высунув язык, дышу бензином
И жду грозу, как Божью благодать.
Мы в этом мире новосёлы,
И жизнь любая хороша.
Собаки, кошки, мухи, пчёлы –
У них, конечно, есть душа.
Цикличных жизней наважденье –
Как буквы в имени моём,
И буду в новом я рожденье
Стрижом, а может, воробьём.