САЙТ ФУНКЦИОНИРУЕТ ПРИ ФИНАНСОВОЙ ПОДДЕРЖКЕ ФЕДЕРАЛЬНОГО АГЕНТСТВА ПО ПЕЧАТИ И МАССОВЫМ КОММУНИКАЦИЯМ.

Памяти друга

16.08.2019
Памяти друга 40 дней как нет с нами замечательного писателя, сотрудника «Литературной газеты» Сергея САТИНА.

«Осиянная Русь» ждет Вас

11.08.2019
«Осиянная Русь» ждет Вас Основные события полуфинала фестивального движения Русского Мира «Осиянная Русь» пройдут 25 августа 2019 года.

Реагируем постфактум

07.08.2019
Реагируем постфактум Катастрофы в России повторяются с ужасающей частотой, а вот правильных выводов не делается, считает Виктор МАРЬЯСИН.

«Ни перспектив, ни планов, абы как...»

18.08.2019
«Ни перспектив, ни планов, абы как...» Стихи Сергея АРУТЮНОВА сложны, жестковаты, поэтому могут напугать неподготовленного читателя. Но это – поэзия.

Чужая речь

13.08.2019
Чужая речь Елена ЛИТИНСКАЯ довольно часто пишет стихи об эмиграции. Но, конечно, не только о ней.

«Где спайс разрушен на крови…»

09.08.2019
«Где спайс разрушен на крови…»							Эдуард УЧАРОВ давно известен за пределами Казани. И это вполне заслуженно – поэт он настоящий.

Мастер-класс главреда "Литгазеты" Максима Замшева на Пушкинфесте

Смотреть все...

Центр притяжения

19.08.2019
Центр притяжения Карачевская районная библиотека стала культурным центром города, считает Клавдия АСЕЕВА.

Плоть повествования

14.08.2019
Плоть повествования К 120-летию Андрея ПЛАТОНОВА. О безднах творчества великого писателя размышляет Александр БАЛТИН.

Белоруссия заимела сонетную диадему

10.08.2019
Белоруссия заимела сонетную диадему Мировую историю сонета уже нельзя представить без Софьи ШАХ, полагает Изяслав КОТЛЯРОВ.
  1. Где вы будете отдыхать этим летом?

«Иркутское наводнение: дети»

17.08.2019
«Иркутское наводнение: дети» Об учреждении благотворительной программы объявил «Российский детский фонд».

Отчет волонтера

15.08.2019
Отчет волонтера Александр ЖУЧКОВСКИЙ рассказывает о своей волонтерской деятельности в ДНР и ЛНР.

«Тот, кто жив, никогда не умрет…»

12.08.2019
«Тот, кто жив, никогда не умрет…» О самарском Фестивале имени Михаила АНИЩЕНКО мы беседуем с его организатором – Денисом ДОМАРЕВЫМ.

Блог Валерия Рокотова

  • Архив

    «   Август 2019   »
    Пн Вт Ср Чт Пт Сб Вс
          1 2 3 4
    5 6 7 8 9 10 11
    12 13 14 15 16 17 18
    19 20 21 22 23 24 25
    26 27 28 29 30 31  

ОБЩЕСТВО МЁРТВЫХ БАРДОВ часть 3

Русское сердце

«Я не мог больше жить в стране сплошной лжи», – произнёс уехавший бард.
Таких стран не существует в природе. Но не это главное. Никто не имеет право так говорить о России. И совсем дико слышать это от человека, который четверть века вздыхал и плакал о своих чувствах к Отечеству.
Когда уезжает известный бард, да ещё хлопнув дверью, остаются не только ожоги от брошенных слов. Остаётся некое недоумение. Оно связано с тем, что бард свои гонения, говоря мягко, преувеличивает. Раз, примерно, в пятьсот.
Женю Клячкина вывезли из блокадного Ленинграда, сберегли, а потом передали на руки вернувшемуся с фронта отцу. Он получил бесплатное образование, стал инженером, жил вполне сносно, а потом стал пробиваться на сцену.
Клячкин проявил себя упорным популяризатором творчества Бродского. Он оказался загипнотизирован его лирикой – сражён наповал заданной планкой и мягкой, упоительной чуждостью всему здешнему. Барда вдохновляли и другие авторы, у которых он многое перенял, но Бродский с его одинокой, ледяной нотой сделался путеводной звездой. Он бесконечно копировал его ритм, его темы, его ностальгию. В семидесятые Клячкин стал обретать собственное лицо. Своё проявлялось в искренних порывах, когда вдруг сжималось сердце и забывались стихотворные формы. Его песня, посвящённая погибшей в блокаду матери, чиста и прекрасна.

«Я должен знать, свой провожая век
И черпая из твоего огня,
Что прожил эту жизнь, как человек,
И что тебе не стыдно за меня».

Но в погоне за Бродским всё это растерялось. Погоня эта была совершенно бессмысленной. Клячкин не способен был ни догнать, ни превзойти своего кумира по простой и ясной причине – в нём было слишком много вульгарного, импульсивного, хамского.
Это сидело в Клячкине изначально. Оно засыпало и съёживалось, когда накатывали высокие чувства, и просыпалось, когда толкали в спину в троллейбусе. Оно забивалось в дальний угол под воздействием русской культуры и проявлялось во всей красе под воздействием русской реальности. Лучшее в здешнем мире возносило, худшее – приземляло. Песня Клячкина это вполне отражает. Она то взлетает, то падает.

По своим убеждениям Клячкин был пещерным антисоветчиком. Что породило эти настроения, абсолютно понятно. Их породила особая атмосфера, которая царила в кругу творческой интеллигенции. Здесь антисоветизм стал правилом хорошего тона, и Клячкин этому правилу следовал. Он слепо вторил обличителям и насмешникам. Его песенка о «товарище Фадееве» показательна. В ней подленький аппаратчик сажает барда за то, что он бард. Это ироничный гротеск, призванный позабавить людей своего круга, да ещё намекающий на того, большого Фадеева – директора советского писательского завода. Фадеев – фигура трагическая, но какое до этого дело глумливому автору? Он вообще ни в чём разбираться не собирается. Он хочет выглядеть смельчаком, атакующим советское с позиции высокой морали. В дальнейшем это станет бетонным принципом. Вставая в привычную позу, он будет моральным исполином возвышаться над советской реальностью и «беспросветною Русью».
При этом смельчак отнюдь не стремился сориться с властью. О его убеждениях знали только люди надёжные. Однажды в троллейбусе у барда конфисковали запрещённую книгу, которую он увлечённо читал. На встрече с чекистом, заглянувшем к нему на службу под видом режиссёра «Ленфильма» (поразительная тактичность!), Клячкин заявил, что с прочитанным не согласен категорически. А книга к нему попала случайно – от одного эмигранта.

В 1990-м бард поразил всех. Он не просто уехал. Он оставил после себя поэтическую грязь и проклятия.
Понять было ничего невозможно. Клячкина никто не гнобил и не оскорблял. Россия матерных слов, которыми он её приласкал, явно не заслужила. С головы евреев здесь не упал ни один волос. Это признала Елена Боннер. Здесь не получил общественной поддержки ни один кричащий антисемит, а общество «Память», на которое горячо указывал бард, считалось стаей придурков. Такие есть всюду.
Истинная причина отъезда была очевидна. Россия вступала во времена перемен – те самые времена, жить в которые желают только врагу. Клячкину не хотелось разделять судьбу Родины – тащиться с ней по этой дальней дороге. В своих песнях он предстаёт человеком опустошённым, осознающим, что жизнь уже за плечами.

«И все проблемы, бледные, как тени, -
любить и верить, помнить и жалеть, -
не требуют ни слов, ни обсуждений
и сводятся к проблеме — уцелеть».

Клячкину уже важны лишь покой и достаток. Но громко заявить об этом, значит, отказаться от написанных песен. Чего стоит любовь барда, если ради неё он не способен на жертву? Чего стоят все его вздохи? Поэтому бард кричит о другом. В дни, когда страна погружается в хаос, а интеллигенция упражняется в русофобии, он обвиняет Россию в том, что она не разорвала на части сумасшедших из «Памяти».
Ещё в начале семидесятых Клячкину пришёл вызов из-за границы. Тогда он попрощался с Россией уважительно и возвышенно:

«Я прощаюсь со страной,
где
Прожил жизнь, не разберу
чью
И в последний раз - пока
здесь
Этот воздух как вино
пью».

Он не уехал. Впоследствии бард объяснял это соображениями высокими: считал, что нужен народу. Но его песни говорят о другом. Не он был нужен, а ему было нужно. Целый цикл озабоченной лирики однозначно указывает: его удержало великое богатство России, заслоняющее собой все здешние неурядицы, – женщины. Он очень боялся это богатство утратить. Рассказы друзей вполне подтверждают эту вроде бы нелепую версию: когда в поле зрения барда появлялась красивая женщина, его сердцу становилось тесно в груди. Он шёл вперёд, не глядя на красный свет.

«Чадит ли там или горит –
всё это жалкий прах,
но если у тебя стоит –
всегда ты будешь прав».
К 90-му году эта сторона жизни его уже не волновала.

«"Вы просто Везувий! - вскричала она… –
я стойко боролась с моим наважденьем.
Пред страстью беспомощен смертный и слаб".
(И тихий, но внятный услышала храп.)»

Ему уже хотелось просто жить, сытно, комфортно, с «павлинами во дворе». За ними он и отправился на Святую землю, прося винить в своём отъезде орущих гадов, молчащий народ и реакционеров в коммунистической партии.
На новой родине Клячкину вручили пёстрый букет унижений. Барду пришлось доказывать, что он не русский. Его рязанское лицо не внушало доверия экспертам «министерства абсорбции». Он узнал истинную цену своей популярности, выступая в полупустых залах. Чтобы заработать на жизнь, он напросился на гастроли в проклятую и покрытую матом Россию. И наконец, он опустился до предела уже символического – стал служащим отдела канализации.
Клячкин унизился и без посторонней помощи – стишком «Весенняя песенка онаниста» и хлёстким хамством в адрес народа, к которому собирался ехать с гитарой. Он очень быстро превратился в банальность. Его творчество, состоящее теперь из злобных претензий и уродливых откровений, очень быстро иссякло. Бард утратил свой дар.
Кончилось всё трагедией. Сердце Евгения Клячкина остановилось в 1994 году во время купания в море. Оно просто перестало биться, послав подальше всех этих «павлинов», весь этот материальный комфорт, давшийся такой вот ценой. И в этом было что-то глубоко русское.

ОБЩЕСТВО МЁРТВЫХ БАРДОВ часть 2

Анти-Высоцкий

В 1983 году ощутимо повеяло мертвечиной – словно где-то подохла крыса. Из магнитофонов зазвучала «Баллада о поэтах». Некий салонный тенор тонко глумился над Пушкиным, Лермонтовым, Маяковским, Есениным и Высоцким, чья недавняя смерть потрясла всю страну.
Вот эта лирическая забава, от строки до строки.

«Жил поэт у нас когда-то,
Всем поэтам брат старшой.
Превеликого таланта
И отваги пребольшой.
Вечно ссорился с царями,
Не вылазил из долгов,
Хоть и был любим друзьями,
Но не скрылся от врагов.
И за вызов дерзновенный
На дуэли был убит.
Но пришел ему на смену
Новоявленный пиит.
Этот был к тому ж поручик
С сердцем тяжким, как металл.
Написал стихи про тучку,
И убили наповал.
Время шло, эпохи мчались,
Мир трясло от войн и бед.
Века нашего в начале
Появился вновь поэт.
Он любовь не свадьбой мерил,
Всюду первым быть хотел,
В правду новую поверил
И на этом погорел.
Умным головы свернули,
Дураков не теребя.
Не дождавшись чьей-то пули,
Пристрелил он сам себя.
А собрат его, гуляка,
Утопив тоску в вине,
Под забором пел и плакал
По ушедшей старине.
Бился, как шальная птица,
В окна нового житья
И, не дописав страницы,
Сам повесился шутя.
Время шло, меняя даты,
Волки кушали овец.
Наконец пришел хрипатый
Необузданный певец.
Вместе с нами, дураками,
Хохотал над всем до слез
И своими же руками
Сердце вдребезги разнес.
Что-то стало скучновато,
Снег мешается с дождём.
Кто же следующий, ребята?
Будем живы – подождём!»

Автор не просто отплясывал на свежей могиле, поглядывая на могилы мемориальные. Он давал понять, что вся эта отвага и гордость, все эти слёзы, пафос и хрип – дело абсолютно пустое, и каждый, кто длит эту традицию, жалок.
И словно услышав это мелкое торжество, пришёл «следующий». Тот, кто, невзирая на холодный смешок, «встал и песне подвязал оборванные крылья». Это был Александр Башлачёв.
Салонный тенор, которым отпевалась уже не предшествующая эпоха, а живая традиция русской поэзии, принадлежал Евгению Бачурину, весьма известному барду. К тому времени он спел немало песен и вполне доказал, что талантлив.

«Я спрошу у Господа
Слова покаянного,
Отчего мы попросту
Стали окаянными.
От житья кабального
Нету часа лишнего,
Для расчёта дальнего
Не жалеем ближнего…
По какому поводу,
По чьему велению –
Были люди добрые,
Стало население.
Так помилуй, Боже мой,
Души наши грешные!
За деньки острожные,
За дела кромешные».

Бачурин – яркая и интересная личность. В отличие от Охрименко, своего творческого собрата, его мировоззрение не черно. У Охрименко, кроме стихов и гитары, есть лишь одно средство мистического прорыва – стакан. У Бачурина есть кисти и краски. Он – художник-авангардист. Он зарабатывает картинами и иллюстрациями. Он не служит официозу, как многие диссиденты, и поэтому его сознание не раздвоено. В нём нет злобы, которая порождена безысходностью и презрением к себе самому. У него нет ощущения того, что он узник. Бачурин знает, что рано или поздно дверь в большой мир распахнётся. Он уверен, что там его ждут.
Как многие барды, Бачурин переболел романтизмом в шестидесятые, когда полагалось проповедовать всё прекрасное и высокое. Но болел он недолго, и в семидесятые вошел лёгкой походной, словно сбросив с плеч груз. С его уст стали слетать весьма циничные манифесты.

«Добывая себе на прокорм,
Отрекись от великих служений,
Опасайся высоких платформ,
Берегись силовых напряжений.
Каждый миг под колеса судьбы
Сможет бросить любая ничтожность.
Осторожность превыше борьбы!
Осторожность!
Пусть болтает безглазый народ,
Будто главное в мире - доверье.
Кто других пропускает вперёд,
Тот всегда остается за дверью,
Тот всегда пропадает внизу,
Проклиная свою безнадежность,
Осторожность превыше безумств!
Осторожность!»

Это не сатира, не насмешка над осторожностью. Это спето всерьёз – как «правый марш» на подпольной маёвке. Это провозглашено как открытие, как личный закон сохранения энергии и долголетия. Если бы Бачурин его не открыл, то не глумился бы над теми, кто бросал вызов, вставал под пулю, стрелялся, лез в петлю и рвал своё сердце.
Густой осторожностью пропитано всё творчество барда. Его дежурный антисоветизм обложен семью подушками. Он поёт про глиняных пионеров, которые грохнулись и задавили старую скульпторшу. Метафора очевидна. Скульпторша – советская власть. Но догадку к делу не подошьёшь. Всегда можно сказать: «Вы сошли с ума! Я спел про несчастную бабушку».
Его знаменитый «Вальс протеста» настолько туманен, что невозможно понять, о чём звук? Кто такие «непокорные дети покорённых отцов», про которых поётся? Почему «вам колодки по нраву, вам решётки к лицу», если «здесь душе вашей тесно и противно уму»? «Протест» этот непросто расшифровать. Из песни ясно одно – надо сваливать.
А вот это не требует расшифровки:

«Я куплю себе последние ботинки,
Заработаю на свой последний хлеб,
Я в последний раз женюся на блондинке,
А потом, чтоб я оглох,
А потом, чтоб я ослеп, –
Не вернусь домой с последней вечеринки».

Слушая песни Бачурина в порядке их появления, неожиданно понимаешь, какая свобода ему мила. Это свобода падения. Его ключевая метафора – падающий лист, который, оторвавшись от дерева, обретает истинное и недолгое счастье. Чем ближе земля, тем острей твои чувства. Это падение с обратным отсчётом, исполненное эротического экстаза.

«С ветки падающий лист
В день осенний золотист,
Он по воздуху кружится
И танцует, как артист...
Нет ни братьев, ни сестёр,
Он один на весь простор,
Он пьянеет от свободы
И пылает, как костёр...
Если б листья знать могли,
Сколько лёту до земли,
А потом лежать-валяться
Под ногами и в пыли…
Так для каждого из нас
Сердцу мил свободы час,
И порой не жалко жизни,
Чтоб хлебнуть её хоть раз…»

Основной мотив творчества Бачурина – смерть. Это невозможно не видеть. Бард словно поёт, стоя на могильной плите. Он всё измеряет смертью. Он постоянно оглядывается на неё. Он торопится надышаться и ухватить последние радости. Он культивирует минуты страсти. Он боготворит лето, что будет подхвачено бардами и станет их вечным припевом. Надо жить, наслаждаясь, а не борясь. Надо освободиться от пафоса, высоких мечтаний и подвигов. Пусть все эти «рыцари» уберутся к чертям, громыхая своими доспехами! В этом его утверждение, его невроз и противоборство. Всё что исполнено идеалов, самопожертвования, душевной боли и хрипоты, должно быть осмеяно. Пусть всё это танцует вальсом, а мы… Мы возьмём под руку даму и проследуем в романтичные сумерки. Нет ничего выше любви!
Конечно. Выше нет ничего... Только бард поёт не о той любви, что творит чудеса и вдохновляет на великое дело. Он поёт чисто конкретно – «про это». Он ведёт Прекрасную Даму в «жасминовый куст», а потом провожает, как джентльмен. И видно, что она ему нужна ненадолго.

В 1993 году Бачурин сочинил «Великанский вальс», где изрядно потешился над «народом-великаном», потерявшим свою империю зла и тщетно ждущим от карликов великих решений. В этой песне впервые вслед за вульгарной антисоветчиной всплывает народофобия.
Все девяностые бард пребывает на своей наркотической высоте. Всё складывается неплохо. Он занят творчеством. Его полотна (эти модные окна в мир одиночества и бессмыслия) покупают состоятельные граждане и музеи. Он парит над грубой реальностью и погружён в свои последние страсти.

«Где страсть кипит ключом, там ни при чём семья и брак.
Нас так сближало всё – любовь к искусству и к природе,
Шампанское со льдом, а после кофе и коньяк».
Иногда его песни напоминают заметки фенолога.
«Заслонило солнце тучей,
Как лицо рукой,
И пролился дождь на землю
Ягодно-грибной».

Бачурин сходит на грешную землю лишь под занавес века. Его пробуждает дефолт. Он начинает подозревать, что может утонуть со страной. Не настолько он именит и востребован, чтобы ничего не бояться. Бард сердится – поёт про «беспредел во власти и обвал рубля», но объясняет всё исключительно русским фатумом.
«Молотом там пашут,
И серпом куют.
Дураков не учат,
А воров не бьют.
Я – Счастливый случай,
Только вот беда:
Сделаешь как лучше –
Выйдет как всегда».

Бард вздрагивает в день пожара на Останкинской башне. С крымского берега он шлёт в Москву стихи о том, что его растревожило.

«Огнеопасным стало зарево зари
На постсоветском перепаханном пространстве,
Гори, останкинская башенка, гори –
Россия в трансе…
Качайте нефть, воруйте никель и титан,
Откройте краны все, а завтра вскроем вены.
В который раз горим, полундра, капитан,
Врубай сирены».

Он просит это где-нибудь напечатать. «Зачем?» – вот вопрос.
Телебашни полыхают не просто так. Не сами собой возникают воровство и бардак. Не сама собой происходит криминальная революция.
Осмеяно идеальное – всё, что мобилизует на подвиг, дело, самопожертвование. Избыто всё, что заставляет работать «отцовским мечом», отстаивать, рвать аорту – то есть творить то высокое, то высоцкое, над которым он так мило, так аристократично прикалывался.
Кто виноват в том, что торжествует ворьё и горит башенка? Да ты и виноват, бард. Вместе со всей творческой кодлой, льющей в мир безволие и бессмыслие.
…Гуляет по стране смерть, и не с косой, а с гитарой, и поёт свои любимые песни – про минуты страсти, про лето, про глупых рыцарей. А вокруг стелется дым. Вроде крикнули где-то. Но кто это был? Человек или ворон, спорхнувший с ветки?

ОБЩЕСТВО МЁРТВЫХ БАРДОВ часть 1


В России нужно обсуждать песни. Они важнее статей, книг и кино. Всё это проваливается куда-то в нижние этажи памяти, всплывая отдельными строками или кадрами, а песня живёт в душе, навек с нею соединившись.
Сегодня, пережив колоссальную катастрофу, мы не можем не вглядываться в явление, которое называется авторской песней. Эта песня стала галактикой, наполненной сотнями звёзд. Она формировала сознание и потому ответственна за очень и очень многое.
С определением «бард» все запутались. А между тем, оно лежит на поверхности. Бард – это поэт с гитарой, чья правда изливается в мир и находит в нём мировоззренческий отклик. Это тот, кто внушает.
Бард – это гордо звучащее «я», имеющее право на утверждение истины. И потому песня барда – это всегда эмоциональный гипноз. Всё остальное, как бы ни бередило душу, это шансон. Это слюни и сопли поэзии, где звуки гитары предназначены для того, чтобы создать настроение. Весёлое или сугубо меланхолическое.
Шансонье купается в благодушии. Он хочет понравиться всем, и это его принципиально отличает от барда. Бард чихать хотел на всеобщее, потому что в этом «всеобщем» есть что-то глубоко ему ненавистное. Он это атакует и стремится избыть. Он смеётся над этим, бросает ему обвинения и утверждает иное.
Бард прекрасно осознаёт, что множит не только поклонников, но и недругов. Он знает: кому-то его творчество будет весьма не по вкусу. Кто-то сквозь зубы всегда назовёт его сукой.
Авторская песня мощно стартовала в послевоенное время. Она расцвела в шестидесятые, которые без песни вообще представить нельзя. В эту уникальную пору поэты с гитарами звучали согласно. Они выглядели как нечто единое.
Но вскоре авторская песня стала раздваиваться. А вслед за ней стала раздваиваться её великая аудитория, определяя свои предпочтения и идя за теми, кто ближе. Барды не выясняли между собой отношения, но уже становились антагонистами. Их песни начинали сражаться. И в какой-то момент побеждать стало нечто тёмное, поднимающееся из глубины и разбухающее до огромных масштабов.
В семидесятые годы от бардовских шлягеров повеяло чем-то сторонним, а подчас и откровенно похабным. Что-то чуждое проявилось в творчестве поэтов с гитарами – мелочное, самодовольное и бесконечно эгоистичное. Это уловил Анчаров, открывший жанр авторской песни, и его одиночество весьма не случайно. Это уловил Высоцкий, которого стало раздражать слово «бард». Не желал он быть в этом ряду. Ему была явно неприятна лукавая бархатная интонация, охмуряющая слушателя, его задевал ядовитый смешок, сбивающий «пафос» и принижающий всё героическое. Он явным образом чувствовал в этом какую-то фундаментальную фальшь и измену.
Анчаров и Высоцкий не могли даже предположить, во что это выльется. Но мы-то увидели. Мы увидели вселенский позор авторской песни, которая, атакуя советское под флагами человечности, не отозвалась на трагедию девяностых и, обласканная властями, захваленная журналистами, выродилась у всех на глазах. Мы увидели, как барды предали свой гуманистический идеал и сели по ресторанам, «тиская песню, как шлюху в порту».
Так что же произошло? Что наполнило космос авторской песни чёрными дырами бравирующей пустоты?
Мы обязаны разобраться. Ради тех, кого унесла из жизни волна инферно, и ради своих детей. Иначе всё повторится – полыхнувший «неизвестно откуда» огонь отрицания уничтожит здесь уже всё.
Давайте вглядимся в почтенных бардов, за которыми влачится толпа подражателей. Эти люди не бесы, не враги рода людского. Они вежливы, милы, эрудированны. Они щедро одарены, а иногда – гениальны. Просто их мировоззрение творило поэзию, которая накачивала общество гнилью.

Романс на обочине

Его творчество родилось как паскудство.
Поначалу это было даже талантливо. В песне «О графе Толстом, мужике непростом» есть весёлые строки.

«Жил-был великий писатель –  
Лев Николаич Толстой,
Мяса и рыбы не кушал,
Ходил по именью босой…

Но Софья Андреевна Толстая
Совсем не такая была,
И, рукопись мужа листая,
Говядины много жрала».

Небездарен и «Батальонный разведчик» –  слёзный романс, сразу подхваченный попрошайками и ставший частью уличных звуков.

«Болит мой осколок железа
И режет пузырь мочевой,
Полез под кровать за протезом,
А там – писаришка штабной!

Штабного я бил в белы груди,
Сшибая с грудей ордена...
Ой, люди, ой, русские люди,
Родная моя сторона!»

Эти песни, написанные Алексеем Охрименко с друзьями, отпевали сталинскую эпоху. Что-то рвалось из-под её глубоких снегов. Какое-то странное зубоскальство и тяга к юродству – к выставлению своего убожества на продажу и спекуляции на сострадании. Природу этой творческой стихии тогда, в послевоенные годы, не понял никто, потому что не особенно вглядывался. Это было нечто, существующее на культурной обочине, и заслонённое великой трагедией закончившейся войны.
В среде писателей и поэтов было немало тех, кто приветствовал это маргинальное творчество, видимо, полагая его весёлым разбегом, после которого произойдёт взлёт. Автор, проявивший талант, оставит позади все эти «ошибки юности» и рванёт ввысь, к подлинной драме и истине. Так наверняка думал Олеша, слушавший Охрименко. Так думал Фатьянов, написавший песню, которая заставила плакать Сталина, – знаменитые «Соловьи».
Они просчитались. Никакого взлёта далее не последовало. Соратники Охрименко быстро исчерпали себя, а сам он вполне показал, к чему устремлён. В каждой новой песне зазвучало глумление. Он спел про Гамлета и Отелло, Шекспира и Ломоносова, Сцеволу и Ларошфуко. Все эти песни одинаково низки и расчётливо эпатажны. Это поэтический лубок, исполненный под гитару, вульгарный пересказ сюжетов и биографий, где всё приземляется и сводится с пьедестала. Это мгновения низкого торжества, какой-то уж совсем мелкой радости. Практически все песни вымучены – видно, что дарование иссякает, и в поисках ярких строк автор опускается до пошлятины.
Вот эти яркие строки, парящие над потоком очевидной банальности:

«Был Ларошфуко не воин,
Был он дипломат – орёл,
Либерально был настроен,
В бардаках всю жизнь провёл…

Под конец он стал известен,
Весь Париж держал в руке,
И погиб как рыцарь чести
С пере*ба, в бардаке».

В исполнении человека почтенного, который во времена «перестройки» дождался славы и собрал, наконец, полный зал, такая лирика звучит дико. Голос пожилого интеллигента абсолютно дисгармонирует с содержанием чисто очернительских шлягеров, и возникает неприятное чувство. Кажется, что поёт гадкий дедушка.
Кто-то скажет, что эти песни породил весёлый нрав автора. Но их явно породило другое – тщедушное «я», рвущееся к признанию и выбравшее приём, которым достичь этого легче всего.
Охрименко прожил долгую жизнь. Причём прожил её раздвоено: днём служа в советской газете и соответствуя, а вечером – осторожно выпадая из рамок. У него нет практически ничего, за что можно было бы поплатиться – сесть или оказаться на улице. Это такая особая революционность, за которую не наказывают. Есть бойкий стишок про Сталина, но он был надёжно спрятан от чужих глаз, и вынырнул очень вовремя. Вся остальная лирика не касается власти, и поэтому «за рупь за двадцать» автора не возьмёшь. За что наказывать? За вульгарность? За стрельбу по культурным символам? Нету такой статьи.
В отличие от Вийона, своего очевидного вдохновителя, Охрименко не сгорел во грехе, а оказался умерен. Его личная война была войной против всего, что находится выше. Идя в атаку на памятники, он ни разу не предъявил собственные символы веры. Похоже, что их попросту не было, и именно это порождало его раздражение.
На склоне лет Охрименко сотворил краткий дразнящий цикл «Алкаши идут, алкаши». В этот период жизни он словно ищет истину на дне стакана, зная, что там её нет. Это сильная, восклицающая поэзия, поражающая своей безнадёжностью, своим гаснущим светом. Это его реквием.

«Мой прах снеся на кладбище,
Друзья надо мной провоют,
А после, зайдя в жилище,
Глотки свои промоют…

Надо считаться с фактом
И не кичиться культом –  
Сильный убит инфарктом,
Мудрый сражён инсультом.

Очень уж безобразна
Жизни и смерти драка –  
Труса сглодает язва,
Храбрый умрёт от рака.

А я вот от алкоголя,
От синего самогона...
Твоя, о Господи, воля,
Твоя святая икона!»

Логика творчества привела Охрименко к абсолютному мраку – к констатации ужаса жизни как таковой. И невозможно не видеть, что это желанный вывод. Бард просто упивается собственным отчаянием, собственным пессимизмом. Ему мила его обречённая поза. Ему сладка его песня на краю пропасти. Не будучи безбашенным маргиналом, он хорошо понимает: надежда, вера и восхождение… – всё это пресно, скучно, накладно. Это не в почёте у тонкой, понимающей публики. Это поляна, на которой пасётся официоз. У него другой путь – петляющий по обочине. У него абсолютно иная нота. На краю, со стаканом и обожжённой глоткой – только так, только рисуя себя таким, он может окончательно оттопыриться и создать то, что запомнят. Охрименко даром не нужны ни свет, ни надежда. Мрак и отчаяние, приближение к бездне, вот что творит его закатную песню.
И только под самый занавес с бардом что-то произошло. Словно взгляд в бездну потряс его душу. Неожиданно тремя грустными четверостишиями из певца вырвалось что-то подлинное. Прозвучали камерные ноты, лишённые привычного позёрства и эпатажа – ноты сочувствия и непридуманной человеческой драмы, от которой он всю жизнь бежал.

«Ещё мужчины оборачиваются,
В какую сторону не шли,
А дни летят и укорачиваются,
Как в дальнем небе журавли.

Дублёнка петухами вышита,
Копна волос, задорный взгляд,
А жизнь и прожита, и выжита,
И горько посмотреть назад.

Ещё гуляет до рассвета
И руки к чьей-то льнут груди,
Но это – просто бабье лето,
И только осень впереди».

ВАШИ ОРГАНЫ ДОСТОЙНЫ ЛУЧШЕЙ СУДЬБЫ

Это неправда, что все социальные лифты отключены, и простому человеку теперь наверх не пробиться. Сегодня у каждого гражданина России есть возможность войти в элиту. Не полностью, конечно, войти, а частями.
Допустим, у элитария почки отваливаются. Вы можете отдать ему свои, и тогда часть вас войдёт в элиту.
Возможности эти неслыханные открываются ежедневно. Элита ведь интересно живёт. Кого-то порезали, прострелили в пяти местах или переехали снегокатом. Там, наверху, всегда что-то требуется: ухо, сердце, глаз, позвоночник.
Нужно только поймать момент, и тогда ваши органы навек срастутся с VIP-туловищем. А значит, смогут посещать лучшие рестораны и магазины, рассекать на спортивных авто, балдеть в люксах для новобрачных – то есть получат то, о чём лишь мечталось. Они ведь, согласитесь, достойны лучшей доли, чем та, что вам выпала. Почему они должны болтаться вместе с вами в метро, бояться увольнения, ждать зарплаты? Почему должны страдать, разделяя ваши неудачи и горести, когда всё лучшее рядом? Они «живут однова», а года летят быстро. Им что, до старости с вами мыкаться?
Ваша печень может войти в изысканный мир и вращаться среди звёзд, модных писателей, олигархов. Она может даже оказаться за одним столом с президентом. С вашей ногой может приключиться то, что ей и не снилось. Она может открывать пинком двери кремлёвские и отрываться по полной: прыгать по столам на приёмах или полететь в космос и дёргаться в безвоздушном пространстве.
Ваши органы, если ими правильно распорядиться, могут жить ярко, с размахом. Они могут всё успеть, всё попробовать и красиво, «на золотом уколе», уйти. Или быть закатанными в асфальт, что простому смертному тоже не всегда улыбается.
В элиту можно войти по-разному: конечностями, внутренностями, даже половой принадлежностью. В неё нельзя войти лишь одним способом – головой. Вот мозги ваши в высшем свете совершенно без надобности. Какой бы здоровый образ жизни голова донора не вела – в элиту её не примут. Свой котелок, пробитый, покоцанный, чмошный, стократ важнее для элитария любого нового котелка. Он знает секрет успеха. Всё ненужное из него давно выброшено и сохранено лишь то, что обеспечивает элитарность. Заменишь голову целиком или вставишь кусочек мозга, и успеха не жди. К тебе почти наверняка вернуться стыд, память и совесть, чувство вины, меры и справедливости. В народе же головы этим забиты. Тебя ещё, не дай бог, в церковь потянет. Или – в СССР.
В котелке элитария вообще полезно порыться. Он ведь вовсе не пуст. Там не только счёт в банке и сверхтонкий презерватив. Там даже идеи встречаются. К примеру, идея «войти в Европу». Идея эта всю душу элитариям вымотала. Уже всю страну развалили. Почти все заводы по европейской указке закрыли, уменьшили численность населения, а в Европу не принимают. Сколько не насилуй Отечество, в элиту желанную не войти. И возникает одна спасительная подсказка: если полностью влезть нельзя, то возможно частями. Ну, не своими, конечно, а государственными.
Ради этого элита живёт, ради этого набирается новых сил и здоровья. И неправда, что в заботах своих элита о народе забыла. Она помнит и открывает возможности.
В принципе, в правящий класс сегодня можно попасть спонтанно. Может, вы и не хотите элитарием стать, а новые правила трансплантации органов таковы, что вас и не спросят. Просто поскользнулся, упал, потерял сознание и очнулся другим человеком.

НОВЫЙ ГЕГЕМОН

Пролетариат исчез, но место гегемона пустовало недолго. Новая сила сгрудилась и объявила о своей диктатуре – это осознавший своё могущество хам.
Скажут: хам был всегда, а в советские времена был такой хам, что мало никому не казалось. Это горькая правда, но… Советский хам был принципиально иным. В его хамстве звенело высокомерие человека труда – осознание своей правоты и величия.
Хам-пролетарий был прежде всего пролетарием. С высоты своего положения он смотрел на «культурных людей», которые в его глазах выглядели невероятно забавно. Это были странные, инопланетные существа. Они жили в своих мирах и, соприкасаясь с нашим миром, страдали. Они не могли видеть, как кто-то писает на углу. Вздрагивали от мата. Они ничего не умели: ни полку прибить, ни собрать тумбочку. Поломка унитаза, душа или дверного замка воспринималась ими как абсолютный тупик, выходом из которого может быть только самоубийство.
Пролетарий прикалывался над этим народом, оттачивая на нём свой специфический юморок. Иногда он вылавливал из уличного потока какого-нибудь «четырехглазого», сажал рядом и учил жить. Протягивал ему стакан и объяснял, что надо быть проще.
Интеллигенцию эти приколы угнетали невероятно, и она мечтала как-нибудь с ними покончить, как-то хама-пролетария усмирить – вырвать из его рук красное знамя, отменить пятилетки, разрушить классовое самосознание. Пусть поживёт без всего этого! Может, и образумится.
Хам-пролетарий не смог без этого жить. Он послал всех подальше и сгинул: просто распался на атомы. Был пролетариат, да весь вышел – умер вместе с советской промышленностью. Обратился в некое товарищество по несчастью, униженное и стыдящееся себя.
Радоваться бы людям культуры, колесом ходить. Пала диктатура постылая! Но оттянуться не довелось. Вакантное место было стремительно занято. И, представьте, не ею. Заняло его то, пред чем просвещённый слой оказался абсолютно бессилен. Пришёл подлинный, всамделишный хам. Пришёл тот, кто сидел в глубоком подполье и у кого к интеллигенции был счёт особый. Это же она гнобила его сто лет подряд: тащила к позорному столбу и давала пощёчины. Это она обзывала его «филистером» и «клопом». Это ей он обязан был тем, что не мог поднять голову и по-настоящему забуреть, а вынужден был таиться, мимикрировать, носить очки и покупать книжки.
Явился тот, кто терпеливо ждал своего часа. И вот час настал…
Настоящий хам, хам-обыватель, огляделся и увидел, что позорный столб превратился в золотой трон, а сам он больше не клоп, а правитель. Что отныне он может всё.
С интеллигенцией новый гегемон поступил просто – взял за задницу и выкинул на обочину жизни. Он сделал это практически сразу, как только пообвыкся на троне. Это был миг триумфа. Интеллигенция получила сполна за все свои нападки и утопические мечты, из-за которых и возникла эта нелепая «диктатура пролетариата».
А потом хам взялся за то, что было символом веры его врага, – за культуру. Он изгадил всё – от детских стихотворений до Большого театра. Он смешал её воды с канализационными стоками. Он отдал её на потеху утверждающим себя извращенцам.
Советское искусство хам объявил тоталитарной чумой. Он топтал его и продолжает топтать, понимая, какая от него исходит опасность. Советское искусство взываёт к истории, а если та услышит зов и вернётся, трон закачается и снова обратиться в позорный столб. Кому-то опять придётся таиться и косить под интеллигента, а этого очень не хочется. Поэтому хам раздувает огонь ненависти – орёт об «ужасном совке». Даже слово изобрёл с перепуга – «десталинизация».
Новый гегемон многое из жизни изгнал. Ему ничего оказалось не нужно: ни наука, ни культура, ни образование, ни промышленность. Ему нужны оказались только скважины, склады и супермаркеты.
Он абсолютно самодостаточен и непробиваем. В этом его сила. Если пролетарий, прикалываясь над «физиками» и «лириками», в глубине души уважал их странные устремления, то нынешний гегемон их искренне презирает. Для него наука – нечто родственное обычному ремеслу. А искусство – вид бизнеса, где правит маркетинг и люди не реализуют себя, а «раскручиваются».
У нового гегемона свой бог – комфорт, своя религия – потребление и своё отечество – брюхо. Он вездесущ: он вверху и внизу, справа и слева. Он крайне агрессивен в насаждении своих культов и правил.
Чтобы укрепить свою гегемонию, хам проводит прозелитизм: ведёт бойкую пропаганду по телевидению, в журналах и на рекламных щитах. Он знает, что делает – выводит в жизнь новые поколения, оторванные от культуры, от истории и от неба. Он хочет, чтобы общество состояло из людей со средними способностями, средним образованием, которые вечно где-то посередине. Этот тотальный средний класс должен быть глух ко всему, что не связано с напряженной жратвой.
Формировать свои легионы гегемону вполне удаётся. И не может не удаваться, потому что противостоять этому способна только интеллигенция. А где она?
Интеллигенция большей частью пошла в услужение к гегемону. Она просочилась в новую жизнь, поклявшись никогда больше не умничать, никуда не соваться и ограничиться практическим знанием. Она засучила рукава и стала демонстрировать креативность в русле необходимых задач – строчить, рисовать, снимать, издавать. С её помощью новый гегемон воплощает свои идеи.
Постепенно эта интеллигенция полюбила хама, который дал работу и объяснил, зачем жить, прогнав её извечную тоску и сомнения. Теперь она ежедневно исполняет перед ним танец страсти.
В этом широком потоке встречаются интересные личности. Это те, кто живёт двойной жизнью – надевает маску, выходя из дому, и снимает её, возвращаясь. Я знал даму, которая днём редактировала «Спид-инфо», а вечером, чтобы не одуреть, перечитывала Достоевского. И классик спас её душу.
Часть интеллигенции очевидным образом ошизела. Она стреляет в мир конспирологическими трактатами, которые крайне интересны с точки зрения медицины.
И совсем малое число интеллигентных людей (сухой остаток) ввязалось в открытую драку, ценой огромных потерь отстояв крохотные островки жизни. Сегодня это последние бастионы, последняя ступень, с которой либо вверх, либо в бездну.

ЧУБОТЕХНОЛОГИЯ

Говорят, что нанотехнология творит чудеса и все другие технологии перед ней просто меркнут. Это величайшее заблуждение. Есть технология, которая потрясает воображение гораздо больше, чем «нано». Это «чубо».

Чуботехнологию изобрели люди, отстаивающие «либеральные ценности». Долго не удавалось понять, что эти слова означают, пока не выяснилось: «либеральные ценности» – это то, что можно украсть. Заводы, фабрики, недра, объекты недвижимости – всё это было «либеральными ценностями», которые логичным образом должны были принадлежать «либералам».

С целью невиданного в истории грабежа была изобретена технология. Общество предприимчивых граждан (ОПГ) стало скупать целые отрасли государства за деньги, взятые у государства этого в долг. То есть грабёж народа был осуществлён на народные сбережения, которые именно потому и растаяли.

В девяностые годы «либеральные ценности» просто рвали из рук. Мир не уставал удивляться такому триумфу «либерализма». В Россию стало тревожно наведываться. То есть акулы могли заплывать и с помощью здешних чуботехнологов отхватывать жирные куски «ценностей», выброшенных на прилавок. А вот рыбы поменьше рисковали сами оказаться зачисленными в разряд «либеральных ценностей» со всеми вытекающими последствиями. Скольких инвесторов замочили во времена перемен – одному богу известно.

В итоге свершилось. Строго по чуботехнологии в России был построен капитализм. Вместо русского чуда состоялось русское «чубо». То есть муть беспросветная.

В годы, когда замутился капитализм, чуботехнология развивалась победно. Было приватизировано всё самое ценное с точки зрения «либералов». Никто из ретроградов к «ценностям» близко не подошёл. Их распилили люди с высоким чувством «либерализма».

Но это было вчера. А что же сегодня?

Сегодня главной «либеральной ценностью» является российский бюджет. Его пилят по отработанной технологии. Появилось «Роснано» (оно же «Росчубо»), «Сколкого» (оно же «Сколького») и прочие «нацпроекты». То есть появились поляны, где государство зарывает золотые и удивляется, что ничего не растёт. А там и не должно вырастать. Чуботехнология ведь предназначена для другого – чтобы казённые миллиарды оседали на личных счетах.

Ещё одной «либеральной ценностью» стали дети. Их по чуботехнологии стали усыновлять за рубеж. Этот бизнес вышел на второе место по доходности после наркоторговли.

Дома, где прячутся граждане, тоже не ускользнули из вида чуботехнологов. Была внедрена система выкачивания денег «управляющими компаниями», созданными местным начальством.

Сами люди тоже оказались ценны. Они ведь состоят из внутренних органов, которые хорошо продаются. Сегодня если человек попал под колёса или расшибся, ему тут же ставят диагноз «смерть мозга», после чего набрасываются на беднягу со скальпелями.

«Смерть мозга» – это такой диагноз, который, в принципе, можно ставить любому. В этом, например, убеждаешься, когда смотришь на наше правительство, втащившее страну в ВТО. Это просто потенциальные клиенты отделений трансплантологии. Их можно сдать туда скопом.

Сегодня по чуботехнологии делается всё, за что платит казна – и в зримой области, и в незримой. Реконструкция Большого театра шабашниками, строительство атомной станции там, где не осталось заводов, или продвижение на клеточный уровень – всё оборачивается позором и воровством.

Дорога, построенная по чуботехнологии, разваливается сразу после отъезда иностранных делегаций, приглашённых на «саммит». Космический челнок к Марсу лететь не желает. Он сгорает от стыда в атмосфере вместе со своими контрафактными микросхемами.

Чуботехнология торжествует. Она внедрена в выборную систему. Как ни голосуй, победят «либеральные реформаторы». Она внедрена в систему образования и стала известна, как «дебилизация». Она стала частью экономической политики государства. Это когда Россия платит за «финансовую стабильность США». Или когда бедствующим семьям не дают ни копейки, но обогащают тех, кто отнимает детей. Она стала частью политических игр, отдающих болотной вонью. Это когда психически больную власть пытаются сменить не на здоровую, а на импортную. И в обмен на это узаконить украденное. Она возбуждает так называемую «элиту». Сегодня по чуботехнологии готовится приватизация №2. Невидимая рука рынка скоро свиснет последнее.

Чуботехнология тащит нас в феодализм или куда подальше. В мире создаётся техника пятого поколения. А что у нас есть пятого поколения? Наверное, только валенки, которые пятое поколение носит.

Не зря иностранный журналист назвал отца этой технологии самым презираемым человеком в России. Как Ксения Собчак стала символом прорвы, так Анатолий Чубайс стал символом распила и саботажа. Тип этот, судя по всему, войдёт в историю как приставка. От него останется слог и порождаемое им отвращение.

Мы помним, как Чубайс принёс Путину лампочку, и оба по этому поводу ликовали. Большевики за двадцать лет создали единую энергосистему, а «либералы» за тот же срок – лампочку. Кто-то, помню, спросил: «Ну и сколько под этой лампочкой распилили?».

Чубайс иногда ставит власти России в неудобное положение. По справедливости его нужно четвертовать. Но отдавая на суд Чубайса, ты автоматически открываешь Нюрнберг-2. Всё «либеральное» ОПГ должно сесть рядом и быть казнённым за преступления против человечности. Разница между фашизмом и «либерализмом» оказалась невелика. Одна «сила тёмная» устроила русский погром и отняла миллионы жизней, и другая сделала то же самое.

Поэтому власти Чубайса хранят. Он жив, а значит, они живы, и можно ещё поживиться.
>



Новости
19.08.2019

Об испанском мальчике в Воронеже

Никитинский театр откроет свой четвертый сезон в Воронеже детским спектаклем «Манолито Очкарик».
19.08.2019

Гумилевская премия досталась Александру Харченко

В Тверской области конкурсная комиссия назвала победителя ежегодной литературной премии имени Николая Степановича Гумилева.
18.08.2019

Найдены иллюстрации для «Маленького принца»

На севере Швейцарии были обнаружены доселе неизвестные рисунки французского писателя Антуана де Сент-Экзюпери.
17.08.2019

Создатель «Чебурашки» был психопатом?

Дочь Эдуарда Успенского Татьяна довольно негативно высказалась о покойном отце.
16.08.2019

В Симферополе презентовали книгу о возвращении Крыма

Книга Виктора Баранца «Спецоперация Крым – 2014» была представлена на флагмане «Москва».

Все новости

Книга недели
Кабаре Серебряного века

Кабаре Серебряного века

Впервые под одной обложкой одноактные пародийные пьесы русского кабаре.
Колумнисты ЛГ
 Анатолий Белкин

Сладкоречивый епископ

Наш сегодняшний гость – яркий представитель позднего французского классицизма ...

Крашенинникова Вероника

Без геев или без мозгов?

Российская пропаганда разделила страну и мир на два лагеря – на «либералов» и «к...

Макаров Анатолий

Мудрость духанщиков

Способность русской культуры взаимодействовать с другими культурами, не подавляя...

Крашенинникова Вероника

Надежда идёт из Бонна

Завершающим аккордом политического сезона на европейском направлении стал россий...

Воеводина Татьяна

Хватит жрать!

«Похудеть к пляжному сезону!», «Похудеть навсегда!» – соблазняют объявления в Се...