Публикуем беседу издателя Никиты Томилина с историком, религиоведом Александром Журавским (на фото), автором футурологического романа «Альтернатива». Книга, появившаяся на маркетплейсах и полках книжных магазинов только в декабре прошлого года, уже стала литературным событием, бестселлером, разошлась тиражом 17 тысяч экземпляров, по нынешним временам – грандиозный успех. «Альтернатива» получила благосклонные отклики читателей, хорошую прессу. Главный герой романа – ветеран СВО Кирилл Ратников, оказавшийся в будущем, в 2033 году.
– Что стало для вас главной мотивацией при написании книги? Было ли у вас желание сказать что-то такое, чего не скажут другие? Не преждевременно ли затрагивать темы, поднятые в вашем футурологическом романе «Альтернатива»?
– Основной мотивацией было желание представить яркий художественный образ будущего миропорядка, в котором у России субъектность одного из трёх мировых центров силы. Связав при этом прошлое, настоящее и будущее в единую литературную ткань убедительного футурологического сценария, написанного живым русским литературным языком.
У меня не было намерения сказать то, что не скажут другие, поскольку я не могу отвечать за чужую публичность или молчание. Мне представляется, что серьёзное высказывание не рождается из суетного намерения сообщить нечто такое, что не сообщат другие. Оно рождается из невозможности не сказать то, что переполняет автора. А если так совпадает, что книга вызывает читательский сердечный и интеллектуальный отклик, да ещё и затрагивает темы, о которых другие современные книги преимущественно молчат, то получается эффект литературной новизны.
Многожанровое произведение, объединившее политический и шпионский триллер, авантюрный роман, любовную драму, притчу и военный роман и создавшее, по сути, новый художественный жанр футурологического романа, возникло из необходимости реализовать многожанровый замысел, а не из нарциссического намерения не быть как другие.
Мне хотелось, чтобы появился умный роман-гипертекст, который будут вдумчиво читать люди разного возраста и жизненного опыта, который заставит современников сменить темп жизни, погрузиться в литературный мир будущего, задуматься над экзистенциальными вопросами.
Я намеревался рассказать о спецоперации так, чтобы при отсутствии дидактизма сделать ветерана СВО героем нашего и будущего времён. Насколько это удалось, судить читателю.
По поводу преждевременности. Сейчас вроде бы так вопрос уже никем не ставится. А вот в 2022–2024 годах, когда ещё шла работа над романом, неоднократно приходилось встречаться с позицией отдельных деятелей культуры и продюсеров, убеждавших, что писать или снимать о войне преждевременно: нужно сначала победить, осмыслить, отрефлексировать итоги. Как тогда, так и сейчас убеждён, что преждевременность – понятие субъективное. Конечно, были, есть и будут произведения конъюнктурные, но всё-таки в большинстве случаев пишут те авторы, кто не может не писать, когда чувствуют в этом авторскую потребность. Кто может не писать, тот обычно и не напишет.
Шолохов начал писать свой неоконченный роман «Они сражались за Родину» ещё в 1942–1944 годах, описывая трагическое отступление советских войск, потому, что не мог не писать. А фильм Ивана Пырьева «В шесть часов вечера после войны» вышел на киноэкраны 16 ноября 1944 года, хотя в нём есть кадры встречи героев Ладыниной и Самойлова на Каменном мосту в Москве в мае 1945 года под звуки победного салюта. Кто-то скажет – советская пропаганда, а я скажу, что это сценарирование грядущей Победы и сбывшийся футурологический прогноз режиссёра. Победа и салют действительно случились в мае 1945 года.
И ещё одна для меня очевидная мысль. В мире, да и у нас очень популярен жанр антиутопии – токсичное, тоталитарное будущее, чаще всего с осуждением этатизма и патернализма в их намеренно утрированных левиафановских проявлениях. В большинстве этих романов человечеству предуготована печальная судьба, которую не изменить. С одной стороны, это формирует упаднические настроения в обществе, с другой – пораженческую психологию, ведь авторы антиутопий рисуют миры непреодолимой и тотальной отмены человека. Откуда появиться социальному оптимизму? Фэнтези – вроде бы более оптимистический жанр, но для меня – это форма культурного и социального эскапизма, в то время как хорошая научная фантастика – жанр активного динамизма, веры в будущее и человека. Неслучайно в Советском Союзе, как и в современном Китае, так поддерживали научную фантастику и кино по произведениям отечественных фантастов.
– Роман во многом пророческий. Или правильно сказать визионерский? Пророк предупреждает, чтобы изменить будущее. Писатель-провидец описывает, чтобы его зафиксировать. Какую из этих ролей вы примеряете на себя?
– Не знаю, кто в здоровом состоянии способен назвать себя пророком. Пророк – богоизбранный проповедник откровения Божия, обличитель людских и общественных пороков, предвестник божественного суда. Нелепо примерять к себе роль пророка. Кстати, пророк не пытается изменить будущее – это не в его власти, а во власти Того, именем Которого пророк пророчествует. Провидец – тоже обладатель особого дара. Не считаю себя таковым. Несколько ближе современное понятие «визионер» – тот, кто предвосхищает тренды. Однако роль футуролога, пожалуй, наиболее соответствует тому, чем я занимаюсь как лектор и что предложено мной в футурологическом романе «Альтернатива». Я использую в романе формирующиеся тренды и экстраполирую их возможные последствия на образ будущего. Отсюда определение мной самостоятельного жанра – футурологический роман, ведь футурология – это область знаний о будущем, представленная в прогнозах и сценариях. Так и мой роман – это художественный образ будущего, представленный в сценариях.
Формально термин «футурология» в научный оборот ввёл социолог Осип Флехтхайм, наш соотечественник, родившийся в Николаеве, а затем эмигрировавший в Германию и США. Ученик Карла Шмитта, общавшийся с Эрихом Фроммом и Айзеком Азимовым, Флехтхайм впервые упомянул этот термин в переписке с Олдосом Хаксли. Однако ещё в 1926 году отечественный экономист Николай Кондратьев, автор теории больших экономических циклов, писал о «теории предвидения». Впрочем, подавляющее число исследователей полагает, что футурология в большей степени обязана писателю-фантасту Герберту Уэллсу, автору термина «наука о будущем» и отчасти современного термина «форсайт».
Замечу, что футурология, не будучи в точном значении этого слова наукой, многим обязана именно писателям-фантастам и утопистам. Владимир Одоевский, русский писатель, филантроп, музыковед, мистик или, как его нарекли современники, «русский Фауст», ещё в 1835 году написал (хотя и не окончил) футурологическую повесть «4338-й год: Петербургские письма», дав технологическое и геополитическое описание будущего. Любопытно, что в этом будущем центрами мировой силы являются Россия и Китай, а Москва и Петербург соединены в один мегалополис.
Ну и абсолютная классика футурологии – это две работы Станислава Лема: первая – предвосхитившая время своими технологическими прогнозами «Сумма технологий» (здесь и самообучающийся искусственный интеллект, и генная инженерия, и виртуальная реальность), и вторая – «Молох» – анализ сбывшихся и несбывшихся предсказаний тридцать лет спустя. Сложно не заметить, что название первой работы дерзко перекликается с названием трактата Фомы Аквинского «Сумма теологии».
– Кого вы видите своим идеальным читателем?
– Идеальный читатель – тот, который прочитал книгу и сохранил в себе потребность неоднократного к ней возвращения. В мыслях, цитатах, образах героев. Это – умный, вдумчивый читатель, которого интересует будущее России и который не боится жанровых экспериментов и длинных литературных дистанций.
Некоторые из тех, кто читал роман ещё в рукописи, высказывали сожаление, что такой большой роман не осилят молодые читатели, привыкшие к потреблению быстрого контента в соцсетях. Но как показала практика, футурологический роман оказывается интересен и тридцатилетним читателям, и восьмидесятилетним, и политологам, и военным, и прекрасно образованным людям с учёными степенями, и совсем юным ещё студентам. Мне кажется, издатели и социологи недооценивают современного российского читателя. Бум жанра нон-фикшн, который мы наблюдаем в последние годы, отчасти связан с пробуждённым интересом к истории, науке и ожиданием больших художественных произведений на волнующие людей экзистенциальные темы.
– Какая реакция была на вашу книгу у коллег и начальства?
– Она мало отличалась от реакции общей читательской аудитории. Кто-то в восторге и не ожидал. Кто-то не читал. Кому-то чтение даётся тяжеловато, а кого-то отпугивает размер книги, на которую сложно найти свободное время при нашем-то бешеном ритме жизни. Не стоит переоценивать значение одного романа.
– Писатель Прилепин сказал, что вы нарисовали слишком радужную картину русского будущего. Что она, мол, слишком успокаивает читателя, а надо бить в набат и предупреждать об опасностях, как это делал Кочетов в книге «Чего же ты хочешь?». Что вы думаете об этом?
– Не всем же бить в набат и не всем быть главными редакторами журнала «Октябрь». Не всем учительствовать, проро-чествовать и обличать, как и не всем воспевать казацкую вольницу. Но мне кажется, вы упрощаете позицию Захара. Он ведь говорил о романе и другое: «Сверхактуальный, умный, стремительный текст». По мне в «Альтернативе» не радужное будущее, а его привлекательный образ, который не успокаивает читателя, а заставляет глубоко задуматься, поскольку у этого привлекательного образа есть своя дорогая цена. И это – не единственный сценарий грядущего, есть и иные, при реализации которых будущее становится жуткой антиутопией. И это многих читателей отрезвляет.
– Вас сравнивают с Владиславом Сурковым, который написал под псевдонимом повесть «Дядя Ваня», где зафиксировал конец иллюзий российской бизнес-элиты относительно Запада. А что вы хотели зафиксировать?
– Не слышал о таком сравнении. Судя по тому, какие капиталы представителей бизнес-элиты оказались арестованными за границей в начале СВО, эти иллюзии относительно Запада у части отечественной элиты к 2022 году сохранились. Насколько подобная «отмена» русского бизнеса оказала отрезвляющее воздействие на этих представителей, время покажет. Во-вторых, кто-то назвал упомянутую вами повесть Натана Дубовицкого «предтечей литературы беглецов», то есть литературы новой эмиграции. Но не помню, чтобы в повести автор фиксировал конец чьих-то иллюзий относительно Запада. Повесть, мне кажется, совсем не об этом. В-третьих, образ эмигрантской жизни есть и у меня в романе, но это не единственная и не основная линия романа. Поэтому роман сложно сравнивать с повестью.
– В Сети была информация, что голливудский актёр Арми Хаммер пробуется на одну из ролей в экранизации вашего романа. Правда ли это?
– Пока преждевременно говорить о кастинге, поскольку не принято окончательное решение об экранизации, хотя предложения со стороны продюсеров есть.
– Как вы считаете, почему в нашей стране сейчас не снимают актуальные политические и шпионские триллеры? Ведь интерес к этому жанру точно есть.
– С одной стороны, продюсеры убеждают, что этот жанр отечественный зритель массово смотреть не будет. Что успех сериалов «Карточный домик» и «Дипломатка» обусловлен большой аудиторией Netflix, сериалов «Мадам госсекретарь» и «Западное крыло» – прекрасной работой продюсеров-сценаристов Барбары Холл и Аарона Соркина, а картин «Вся президентская рать», «Игра без правил» и «Мартовские иды» – удачным кастингом и мировой аудиторией голливудского кино. Что кассовый успех борнианы, бондианы, а также шпионских триллеров по сценариям Фредерика Форсайта, Джона ле Карре и Яна Флеминга – это производная громадного голливудского бюджета, который мы не можем себе позволить. И вообще, никто нам не разрешит снимать такое кино. Все эти аргументы кажутся мне аргументами ровно до того момента, когда я вижу, насколько тенденциозно голливудское, британское кино и сериалы отражают историю Второй мировой войны и нашей современности, демонизируя СССР, Россию, русского человека, советского солдата, отечественных политических лидеров разных исторических периодов. Причём образ русского врага проникает во все жанры западного кинематографа, включая комедийный.
Конечно, самые тенденциозные картины не получают прокатного удостоверения, с недавнего времени прокатное удостоверение требуется и для контента, размещаемого на цифровых платформах. Тем не менее Голливуд по-прежнему самозабвенно лепит из нас карикатурных идиотов или исчадий ада, и этот контент доступен на некоторых наших платформах. Из последнего, что видел лично, – сериал «Пони» со вполне достоверным отражением советского быта 1960-х, но с омерзительным изображением сотрудников КГБ патологическими убийцами и маньяками. Или фильм «Бессмертный: Кровавая дорога домой», где финский солдат, старатель золота, возвращается домой и обнаруживает его сожжённым… советскими солдатами. А дальше в духе картин Тарантино неуязвимый финн яростно и самозабвенно крошит направо и налево русских солдат и офицеров. Тот факт, что Финляндия воевала на стороне нацистской Германии, американо-британо-финские создатели не упоминают.
Одними запретами не обойтись. Лучшая защита – это нападение. На гуманитарную интервенцию должен следовать умный гуманитарный ответ. Уже появились сериалы «ГДР» и «Дорогой Вилли», но этого явно недостаточно. Да и не касаются эти сериалы нашей современности. Поэтому уверен, что отечественных проектов в жанре политического триллера вскоре будет больше.
И не нужно бояться учиться. Например, у британцев, посвящающих Уинстону Черчиллю фильмы «Тёмные времена» и «Навстречу шторму», а из национальной катастрофы и бегства армии делающих «Дюнкерк» – сагу о мужестве и взаимовыручке британского солдата, эпическое полотно о единении британской нации. Нам, наследникам победных традиций предков, нужно научиться быть смелее в изображении прошлого, настоящего и будущего.
