Иван Родионов
Татьяна Толстая – прозаик на нашем литературном ландшафте во многом уникальный. Традиционная писательская стратегия – пиши и выпускай книги часто, отдельные и по возможности разные, кажется, чужда ей вовсе. Успех её ранних рассказов, опубликованных в различных толстых литературных журналах на излёте существования Советского Союза, конвертируется в один (очень успешный) сборник – «На золотом кольце сидели…» (1987) Больше на тот момент будто бы и не надо – зачем? Проходит около десяти (!) лет, и Толстая триумфально возвращается – несколько новых сборников малой прозы, знаменитый роман «Кысь», статус современного классика. Иной автор принялся бы методично ковать железо, пока оное горячо. Толстая же за четверть века публикуется умеренно: одна новая книга рассказов, пара смешанных (с новыми и старыми текстами), тексты в коллективных сборниках, книга памяти Александра Тимофеевского… Оставаясь при этом автором не просто актуальным – дурацкое применительно к настоящему писателю слово, но и вневременным.
Пожалуй, современная русская литература на столь высоком уровне знает лишь один случай более радикальной незаинтересованности в формальном писательском самовыражении и внешней «успешности» – см. историю Саши Соколова. Однако это, извините, другое. Во-первых, Толстая не делает из молчания жеста – ни эстетического, ни символического. Да и не молчание это – в конце концов отдельные тексты по-прежнему потихоньку пишутся. Например, недавно вышел межавторский сборник «Механическое вмешательство» («Альпина. Проза») – о взаимодействии писателя с ИИ. Есть в нём и рассказ Толстой «Проходные дворы» – яркий и уморительно смешной. А буквально в конце прошлого года вышел сборник «Семейные обстоятельства» («Редакция Елены Шубиной») с повестью Толстой «Инфернальница».
Во-вторых, она не запирается по-сэлинджеровски в глухомани, не уходит безвылазно «в себя, как прадеды в феоды». Писательница запускает и закрывает различные медиапроекты, всполохами достаточно активна в соцсетях. Изредка её можно встретить и на литературных мероприятиях. Но именно что изредка: «участвовать в литпроцессе» с его марафоном презентаций, встреч, заседаний в жюри не её путь. Зачем? Литература – это прекрасно, но в жизни есть много важного и интересного и помимо неё.
Есть некоторая ирония в том, что авторская книжная серия Толстой (в «Редакции Елены Шубиной») носит название «Лёгкие миры». Не очень-то они, честно говоря, и лёгкие. Текстам Толстой зачастую присуща такая густота, что читать её книги залпом и запоем едва ли возможно. Побочный эффект такой плотности – выбор автором жанра рассказа, эссе, короткой истории в качестве оптимального. Можно спросить: а как же «Кысь»? Это то самое исключение, подтверждающее правило: да, роман сильнейший, но второй или третий столь объёмный и цельный текст едва ли произвёл бы на читателей такое сильное впечатление. Да и – повторим снова – зачем?
Ещё одна важная особенность творчества Толстой – предельная отточенность её стиля. Причём в её случае это задача со звёздочкой: литературные «стилисты», как правило, пишут языком прозрачным, лаконичным, бестропным, а то и вовсе анемичным. Оттого само слово «стилист» часто воспринимается чуть ли не как ругательное – как бы подразумевается, что ничего особенного, кроме этого самого стиля, в книгах «стилистов» и нет. Толстой же, как уже было упомянуто, удаётся писать густо, плотно – и при этом условному критику-«заклёпочнику», выискивающему в текстах фактические, грамматические или речевые неточности, в книгах Толстой ловить натурально нечего. Отчего-то кажется, что и издательским редактору с корректором – тоже. Максимально выверены даже ритм, даже фонетическая сочетаемость соседствующих слов.
Ещё одна глупость – пенять Толстой за излишнюю физиологичность её прозы, а то и за «эстетизацию безобразного». Неискушённому – или, напротив, травмированному неверно понятой интеллигентностью – читательскому взору может стать некомфортно оттого, что в рассказах писательницы выкручены до упора все пять чувств, порой почти одновременно. Звуки, запахи, вкус, цвет, телесность. Потому на фоне привычного столь выпукло выделяется неаппетитное – и иногда уходит в тень радостное, светлое. Как в классическом рассказе «Милая Шура», где воспоминания пожилой женщины соседствуют с описанием её настоящего. Парадокс – рассказ, в общем-то, жизнеутверждающий, даже несколько сентиментальный, а запоминаются отчего-то гнилой диван да старушечье барахло. Глаза смотрящего…
И конечно, нельзя обойти стороной «Кысь», возможно, лучшую постсоветскую антиутопию. Жанр этот, увы, в последние годы изрядно девальвировался, скукожившись либо до подростковой супергероики, либо до лобовой агитки. Так себе состарились и когда-то обласканные критиками серьёзные книги наподобие «Сахарного Кремля». А вот «Кысь» живее всех живых. Более того – становится очевидным её влияние на тексты молодых авторов: если внимательно прочесть рассказы, допустим, Евгении Некрасовой, можно найти в них отголоски не только обязательных Ремизова с Платоновым, но и «Кыси». Проза инверсионно-ритмизированная, фантасмагорическая, опирающаяся на переосмысленный фольклор сейчас в целом переживает расцвет и, думается, отчасти наследует роману Толстой.
Ушли в тень размышления критиков об «идеологизированном романе», о «постмодернистской парадигме», о смерти автора и читателя. Но осталась загадка, тайна большой сложной русской прозы. Самый вопрос «что это за Кысь такая?» до сих пор принципиально не предполагает однозначного ответа. Также по-прежнему интересно пробовать исследовать язык «Кыси», рассуждать о взаимосвязи культурной памяти общества и бытования простого человека, пытаться расшифровывать и интерпретировать события, происходящие в романе. Думайте, спорьте – это по-настоящему захватывает. К примеру, автор этих строк, перечитав «Кысь» после долгого перерыва, зацепился за странную мысль: а что если в образе главного героя отчасти выведен Владимир Бенедиктов? Тот самый, который одно время соперничал популярностью с Пушкиным? Стихи которого разнёс Белинский? Чьё имя на долгое время незаслуженно стало синонимом литературной пошлости? А что: вопреки фантомному представлению о «несчастном Бенедиктове» с поломанной судьбою (может, в памяти народной судьба Надсона наслоилась?) человек прожил вполне успешную жизнь. После тех самых ранних стихов он – секретарь министра финансов, статский советник. Анна и Владимир на шее, смерть в 65 лет. Герой «Кыси» тоже поначалу наделён «хвостиком творчества», а как только он от мутации избавляется, его карьера летит вверх. К книгам его опять же тянет. Пушкина тешет, пусть и выходит бог весть что. Живёт, наконец, при правителе Фёдоре Кузьмиче (см. легенду об «уходе» Александра I). Ах да, ещё одно – героя Толстой и зовут, как известно, Бенедиктом.
Притянуто за уши? Разумеется. Но это скорее иллюстрация того, что читать и интерпретировать прозу Толстой по-прежнему интересно. Вспоминается ставшая мемной фотография с токийского литературного симпозиума (2001 год). На ней – три безоговорочных и на тот момент едва ли не безальтернативных русских классика: Сорокин[1] , Пелевин, Толстая. Теперь иные – далече: кто пишет сказки в Германии, кто посылает нам ежегодные приветы из Внутренней Монголии. А Татьяна Толстая всё-таки здесь, с нами.
И это замечательно.
Поздравляем Татьяну Никитичну Толстую с юбилеем! Крепкого здоровья и новых книг!
[1]
Признан иностранным агентом в РФ.
