Денис Горелов
Евстигнеев – подлинный гений театра миниатюр и мюзик-холла.
Его незабвенные жулики, бюрократы, игроки и женихи – классические маски репризного театра-кабаре, о которых все, кто это видел, ностальгически рассказывают всем, кто этого не видел. Он бы отлично смотрелся в театре Райкина – и только поэтому Аркадий Исаакович ни за что бы не потерпел возле себя актёра такого ранга.
Как и все лучшие варьетешники, Евгений Александрович был не только блестящим стендапером, но и виртуозным гитаристом, ударником, клавишником и трубачом. Это пригодилось уже на поздних этапах карьеры, когда советская власть лирично отпевала саму себя и золотые денёчки приморского рая, а старый ковёрный бил степ в «Зимнем вечере в Гаграх» и терзал трубу в «Ночных забавах» (впрочем, и раньше, в первой и единственной на много лет главной роли в «Никогда», наяривал на вилках джаз).
И конечно, он был образцовым конферансье, способным отбрить поддавшего зрителя и выразить общую мораль прямым и едким монологом – как Иван Адамыч в «Старом Новом годе» или художник Николай в «По семейным обстоятельствам».
Как положено клоуну, никогда не имел возраста и внешности: моложавые красунчики в этом бизнесе держатся недолго. Как и многие, прожил яркую жизнь с колоритной толстухой (пардон, Галя Борисовна!), а под занавес с блеском жуира женился на молоденькой (Ирине Цывиной для полноты картины следовало быть какой-нибудь гимнасткой на трапеции, с зонтиком).
Он был всем хорош для легендарного гения кабаре – вот только кабаре для него было маловато. Всю клоунаду он перенёс на экран, играя роли второго плана так, что сделал их первыми (в театре за ним ничего, кроме такого же кафешантанного Голого короля и парадоксального Сатина, по большому счёту и не числилось). Так же блистал в щегольской «тройке Ручечника», как в сценическом рубище Актёр Актёрыча из «Сукиных детей», а лагерный клифт на лесосеке («Верьте мне, люди») в секунду менял на алый галстук и штиблеты товарища Дынина (Дынин, кстати, идеальная фамилия для сатирического эстрадного скетча. О Корейко и речи нет).
Он искрил, бисировал, кланялся, цепко оглядывая зал и всегда готовый сбежать чёрным ходом с выручкой. Постоянно был на взводе, неубедительно улыбался, скрипел через сигару противными комментариями. Сплёвывал через зуб, но непременно через золотой.
И постоянно, перманентно, вдохновенно и без устали учил всех всему. Воровать Рембрандта и замахиваться на Шекспира, прибавлять вес и захватывать мир, коллекционировать миллионы и не доверять женщинам, выносить шубы и расшифровывать логопедов. Ведь что есть маска театра миниатюр, как не учитель жизни? Завбаз с «дюфситом». Пенсионер с советами. Алкаш с греческого зала. Рационализатор вселенной. В полудеревенской стране бывалые надоели до чёртиков и опознавались на раз. Евстигнеев жёг, и его боготворили.
И, как за всяким стендапером, повторяли бессмертное:
«Бодры» надо говорить бодрее, а «веселы» как? Правильно, веселее».
«Я эту тайгу не сажал и пилять её не буду».
«Статью семь/восемь шьёшь, начальник?»
«Я, видите ли, люблю играть на наличные».
«Был человеком – подавился хеком».
Однажды позволил себе нежную и длинную роль Плейшнера, нелепого близорукого ребёнка, ещё одного высокого блондина в разных ботинках, за спиной которого бьются насмерть безжалостные чистоделы планетарных спецслужб. Когда он хромой припрыжкой ковылял по Бернскому зоопарку, а его аккуратно сдавали с рук на руки пары наружного наблюдения – как же хотелось, чтоб это была комедия, чтоб за спиной простака возникли наши и тихо валили контрагентов из пистолетов с глушителем, а дед ничего не замечал и жмурился, кормя медвежонка. Но это была не комедия, и не только пыткой ребёнка, но и скрюченным телом на брусчатке постановщик Лиознова довела зрительское чувство до одной всенародной воли: «Валить гадов нахер!», венчая девятую серию вожделенным огнём взбешённого Гельмута. Чтоб не думали, суки, о секундах свысока.
Потом напевал про пчёлку стариком Бегловым. Принимал запоздалые чествования и мечтал об антикварном диване. Передавал искусство Панкратову-Чёрному – выпускнику того же Нижегородского театрального, что заканчивал сам. «Держи марку, Сашка», – велел за кадром. Фильм оттого наполнился вторым смыслом, а обычная для Панкратова роль дрессированной обезьяны вышла за рамки амплуа в нестыдный золотой фонд.
Училище через немногие годы назовут его именем. Оно там на улице Варварской, окнами почти на рыночную площадь перед кремлём.
Нижний – город ярмарочный, заводной, скоморошески-зубоскальский: им на том торжище было легко и привольно.
Самое место для школы скоморошьего мастерства имени кабаретного виртуоза.
