Рабство без принуждения

Беседу вела Валерия Галкина

Павел Крусанов  – человек, который видит современный литературный процесс одновременно с позиции писателя и издателя. Беседуем с ним о болевых точках современности, о вербальной магии и новом романе «Совиная тропа».

– «Тревожное настоящее – лучшее время для хороших новостей и духоподъёмных социальных фантазий», – сказали вы недавно в одном интервью. Можно ли считать ваш новый роман «Совиная тропа» такой фантазией? Как родилась идея тайного ордена милосердия?

– Так и есть – фантазия. Но твёрдо стоящая на почве реальности. Действие романа начинается в середине 90‑х – в лукавое, многоликое и страшное время. Опасное и жестокое – время циничных деляг и обездоленных пасынков судьбы, униженных и оскорблённых. И вместе с тем время молодости, время надежд и бесконечной жажды жизни. Страна, как утлый челн, крутилась на волне смывшего прежний мир потока, несущегося в пропасть, но даже в этих обстоятельствах молодость оставалась бодрой и дерзкой, была настроена выстоять и победить. Юным героям романа для счастья требовалось ежедневно испытывать чувство победы, дающее полноту и радость бытия. Мужчине вообще важно чувствовать себя победителем, преодолевшим обстоятельства, и то время предоставляло ему для этого достаточно поводов. Собственно говоря, именно в ответ на обстоятельства времени главные герои повествования, два студента, однажды решают создать «орден тайного милосердия», цель которого – помогать ближним «из тени», не раскрывая своего участия и не рассчитывая на последующую благодарность или воздаяние. Таков их отклик на расхожую конспирологическую модель, в которой мотором истории принято считать тайное, закулисное зло – неважно, исходящее ли от обезумевшего капитала, масонов или рептилоидов. Герои же убеждены, что не зло, а именно тайное добро незримо правит миром. Отсюда метафора «совиной тропы» – незаметного, тайного пути милосердия, уподобляемого бесшумному полёту совы.

– Как думаете, если бы подобный орден существовал в реальности и был многочисленным, смог бы он изменить мир к лучшему? Или, как часто бывает с мечтами, ничего хорошего при воплощении не вы­шло бы?

– Разумеется, подобный проект – утопия. Особенно если учесть, что граница между благом и злом зачастую довольно размыта. К тому же как благо, так и зло имеют склонность к метаморфозе и подчас довольно неожиданно обращаются в собственную противоположность. Если приглядеться, сколько таких кувырков являет нам повседневность – от борщевика Сосновского до всеобщей грамотности… Взрослея и оценивая некоторые результаты творимого ими тайного милосердия, герои романа начинают это осознавать. Даже они. Что уж говорить о читателях, которые прозорливы и полны скептицизма изначально – ещё до того, как перевернули первую страницу.

– Вы неоднократно говорили, что воспринимаете литературу как наследницу магии. Что можно и нужно «наколдовать» с её помощью в наше непростое время?

– Да, литература, безусловно, наследница вербальной магии, магии заклятия. И если она, литература, талантлива, то её заклятие действительно имеет силу преображения. Но дело в том, что это её заклятие преображает мир не снаружи, а внутри нас – оно очаровывает наше сердце. Пусть и ненадолго. И тем не менее… Если мы хотя бы ненадолго становимся лучше и чище, если нас хоть на несколько часов охватывает жажда справедливости или осознание рокового несовершенства мира, недостойного нас, таких прекрасных и преобразившихся, то это вполне способно сказаться и на окружающей действительности. В сторону её блеска. Вот это бы и наколдовать – благодать на землю. В картине повседневности меня больше всего печалит тотальное торжество «человека стяжающего» – неужели это и есть на данный момент вершина антропогенеза, который никогда не прекращался и продолжается до сих пор? Как говорили раскольники: не приемлю.

– Один из персонажей романа говорит: «Любить Родину всякую возможно лишь лицемерно или по принуждению… Любить же безоговорочно я был готов только мечту – ту Россию, которой пока не было, которая лишь грезилась в будущем». Есть ли у вас такой идеальный образ России? Каким вам видится будущее страны при наилучшем раскладе?

– Тот, кто застал больную Россию 90‑х и расслабленную Россию офисно-гламурных нулевых, тот поймёт, что я имел в виду. Мне кажется, каждый патриотично настроенный гражданин желает видеть свою страну красивой, сильной и справедливой. Такой, какой он был бы готов искренне, без оговорок, гордиться. Надежду на это в 2014‑м нам дали духоподъёмная крымская весна и очнувшаяся Новороссия. Многие и сегодня помнят эти ликующие дни… Да, видеть свою страну красивой, сильной и справедливой – это и есть неизречённый гражданский завет. И исполнить этот завет – задача власти предержащей, задача, которая должна восприниматься как безусловный долг. В своё время Сергей Курёхин описывал желанную ему «империю ежового типа» примерно так: твёрдая, колючая и непримиримая, всегда исполняющая свои угрозы по отношению к врагам, и нежная, по-матерински, как своих детушек, любящая и опекающая тех, кого на своих просторах породила. Здесь я с Курёхиным вполне согласен.

– Санкции стали серьёзным препятствием для издательского бизнеса. Сейчас мы продолжаем наблюдать бесконтрольный рост цен. Стоимость книг становится уже поистине комичной. Как сейчас обстоят дела в отрасли? С какими проблемами сталкивается ваше издательство? Что требует первоочередного внимания?

– Санкции заметно сказались на полиграфии, которая, увы, использует исключительно импортное оборудование. Это обстоятельство вкупе с рядом остальных (монополизация издательского бизнеса, падение интереса к чтению, мизерная государственная поддержка отрасли) завязывает на горле индустрии бумажной книги удушающую петлю: дорожает книга – снижаются продажи, снижаются продажи – падают тиражи, падают тиражи – дорожает каждый отдельный экземпляр книги. Замкнутый круг. А между тем, как я уже не раз говорил и писал, именно литература (в России – в первую очередь она) своею силой, своим художественным языком создаёт тот культурный миф, с которым мы все себя в той или иной мере отождествляем, который позволяет нам чувствовать свою исключительность, свою неравность остальному миру. А без того не быть счастью. Потому что без собственного яркого и могучего культурного мифа мы сиры, ничтожны, никчёмны, а это ощущение – главная язва, глодающая счастье человека. Не объём купли-продажи, не производство и потребление, не валовой продукт и рост благосостояния – культурный миф народа делает его жизнь осмысленной и достойной, позволяет одолеть беду не через личную измену, а через общее сверхусилие. И позволяет противостоять экспансии чужого культурного мифа, издавна ведущего с твоим тихое соперничество и всегда готового взять тебя себе в услужение. Именно так – на этом поле постоянно идёт незримая битва: состязание грёз, война соблазнов – не горячая, не холодная, ни на жизнь, ни на смерть – война на очарование. Быть зачарованным чужим культурным мифом в исторической перспективе – беда. Это добровольное рабство, рабство без принуждения. Когда чужие идеалы, чужое представление о справедливости и чужой образ жизни начинают казаться более соблазнительными, чем твои собственные, это и есть поглощение. Повторюсь: отвечает за культурный миф в первую очередь именно литература. Балет, мультфильмы и раскраски – это всё потом. Хотелось бы, чтобы это положение вещей осознало и государство. Осознало и решилось наконец что-то в этом направлении предпринять. Например, объявить книгу продуктом первой необходимости, как хлеб и молоко, и обеспечить в этом секторе фиксированные цены. Ведь что сейчас получается? Издательство отдаёт в торговлю книгу, допустим, по отпускной цене в триста рублей. В эту сумму заложены предпечатные издательские расходы – редактор, корректор, верстальщик, гонорар автору и художнику обложки, плюс полиграфические расходы, куда входят бумага, печать, доставка тиража и т.д. Ну и небольшая прибавочная стоимость – процентов 30–40. Через несколько дней эта книга появляется в торговых сетях по цене 900 рублей, а то и выше. То есть магазин, не затратив ни копейки, накидывает сверху ещё две отпускные издательские цены. Конечно, у магазина есть аренда, свои накладные расходы… Но они есть и у издателя. Словом, в этом вопросе, сотрясающем книжную индустрию, следует разобраться, но без регулирующего участия государства это, пожалуй, уже невозможно.

– Сказались ли на вашей работе различные ограничения, введённые в последние несколько лет? Как вы относитесь к этим «запретительным» законам (с позиции писателя и издателя)? Как они повлияют – или уже влияют – на современную литературу?

– Спасибо за вопрос. Смолчать здесь трудно. Человек я робкий и законопослушный, но порой мне кажется, что на наших глазах совершается какая-то хитроумная диверсия, цель которой – выставить нашу всенародно избранную законотворческую инстанцию собранием… как бы поделикатнее выразиться… стоеросовых дуболомов. О чём я? Ну вот смотрите. Скажем, при упоминании в тексте фамилии иноагента издателя теперь обязуют давать сноску на статус упоминаемого. Поскольку означенные списки время от времени пополняются, редактору приходится сейчас помимо своей непосредственной работы по смысловой и стилистической правке то и дело сверяться на сайте Минюста с перечнем иностранных агентов. В Советском Союзе в отличие от современной России существовала предварительная цензура, но почему-то никому не приходило в голову обязывать издателя при упоминании фамилии Врангеля или Деникина давать сноску, напоминающую читателю, что это враги советской власти. Далее… Упоминание в тексте произведения наркотических средств должно быть помечено соответствующей нашлёпкой на переплёте. ЛГБТ, обсценная лексика, описание способов самоубийства, курение в книгах и на экране… Как будто дети узнаю´т о существовании мата из художественной литературы, как будто Юз Алешковский у них – первая книга после букваря. Да дети вообще ничего, кроме чатов в мессенджерах, не читают. Я сам противник неуместной нецензурной брани, но на другом основании. Мат – часть нашего живого языка, как соль и перец – неотменяемые специи в кулинарии. Иногда так хочется что-то в тарелке подперчить… Он, мат, должен оскорблять, язвить, вгонять в краску, бить наотмашь. А если люди просто разговаривают матом, то этим они лишают его вещей силы, и он больше не оскорбляет, и не язвит, и весь его арсенал – «как пчёлы в улье омертвелом». Соль перестала быть солёной, а перец – острым. Понимаете, о чём я? Если следовать законодательной логике, то нельзя в литературе упоминать огонь, потому что ребёнок может узнать о нём и что-нибудь невзначай поджечь. И воду нельзя упоминать тоже, а то пустоголовая юность узнает из книги, что существует вода, и бросится топиться. А что с курением? Теперь будем ставить на рассказах о Шерлоке Холмсе возрастную маркировку 18+ из-за того, что сыщик курит? А в киноэпопее «Освобождение» затуманивать трубку во рту у Сталина? Словом, по поводу запретительных законодательных инициатив у меня два соображения. Первое – очковтирательство: запретительные меры не требуют бюджетных вложений, поскольку все затраты перекладываются на плечи производителей, а следовательно, такие законы легко принимать, имитируя продуктивную государственную деятельность. Второе, как уже упоминалось, – диверсия, сознательное доведение изначально благих начинаний до абсурда. Если не сказать жёстче, ведь в итоге мы получаем недоумение, раздражение и недоверие к власти. Литература – писатели и издатели – нуждается сейчас в серьёзной поддержке, а непродуманными запретами можно лишь усугубить и без того нездоровую ситуацию.

– При огромном обилии наименований, ежедневно выходящих на книжный рынок, очень легко пропустить что-то стоящее. Назовите, пожалуйста, несколько книг «Литературной матрицы», вышедших за последний год, которые являются вашей издательской гордостью.

– Таких книг немало. Например, Игорь Мальцев – «Камчатка-блюз», Сергей Носов – «Когда багажник откроют», Василий Иванович Аксёнов – «Свет», Алексей Колесников – «Закрепщик», Игорь Малышев – «Изгнание богов зимы», Галина Калинкина – «Голое поле»… Есть ещё интересная серия Matrix epicus, представляющая собой собрание мировых эпосов в пересказе современных отечественных писателей. В затее участвуют такие авторы, как Илья Бояшов, Герман Садулаев, Анджей Иконников-Галицкий, Сергей Носов, Александр Секацкий и другие. Этот проект – своего рода перезапуск эпической традиции. Ведь в дописьменный период миф бытовал в форме истории, передаваемой из уст в уста – от одного аэда к другому, от сказителя к сказителю. И каждый вносил туда что-то своё – в силу того, как понял и запомнил. На сегодняшний день в серии уже вышло девятнадцать книг – от «Гильгамеша» до «Калевалы», и мы строим планы на будущее.

– А что насчёт ваших собственных книг? Работаете сейчас над чем-нибудь?

– В прошлом году вышел в свет роман «Совиная тропа». О нём мы уже поговорили. Недавно вышел сборник малой прозы «На смерть араукарии». Но самая главная книга, понятное дело, ещё не написана. Если признать, что всё лучшее осталось в прошлом, какой смысл дальше марать бумагу?