Андрей Лещинский
Сундук и зонтик
Под вечер на столе у Спиридонова зазвонил телефон:
— Николай Андреевич?
— Я!
— Петров Иван Анатольевич. Узнал?
— Конечно, узнал. Слушаю вас.
— Завтра в четырнадцать тридцать рейсом из Франкфурта прибывает тот самый комод. Вы слышали, надеюсь?
— К сожалению, нет, Иван Анатольевич. Что за комод?
— Вас что же, не информировали?
— К сожалению, нет.
— А я вам по этому поводу разве не звонил?
— Не звонили, Иван Анатольевич.
— Странно, странно… Ну, хоть завтра телевизор посмотрите.
— Посмотрю, конечно. От меня больше ничего не требуется?
— Как так, не требуется?! А я вам для чего звоню? Вы должны организовать встречу.
— Что именно? Транспорт? Охрану? За один день тяжело успеть…
— Это всё уже готово. Имейте в виду, это возврат вывезенной во время Второй Мировой войны культурной ценности в музей-заповедник Кошкин Дом. Вам это говорит что-нибудь?
— Что именно?
— Так! Значит, вы присутствуете при встрече. А в девятнадцать десять! Рейсом из Рима прибывает возвращаемая туда же мозаика неизвестного художника шестого… нет, погодите… ну да… шестнадцатого века. Вот так!
— Мне её тоже надо встретить?
— А как же!
— Все-таки, Иван Анатольевич, в чём конкретно будут состоять мои функции? Охрана, транспорт есть, куда вести, известно. Что же я должен делать?
— А как же без вас? Кто будет представлять министерство? Тем более что при встрече комода нас не будет.
— А при встрече мозаики?
— Я вам объясняю, что в восемнадцать тридцать мы с замминистра прилетаем из Москвы. Вы нас встречаете, и мы вместе едем за мозаикой. Вам всё понятно?
— Так точно, Иван Анатольевич!
— Вот так. Да, между прочим, вы можете нам купить два билета на Москву на послезавтра на середину дня? Деньги мы вам сразу отдадим.
— Конечно. Бизнес класс прикажете или простые?
— А… Берите простые. К чему это – бизнес класс и всё такое… Они на сколько дороже?
— Не знаю.
— Нет. Давайте простые. Ну – до завтра!
— До свидания, Иван Анатольевич.
Спиридонов вызвал зама по безопасности, разъяснил обстановку, сказал:
— Чего-то у них в Москве совсем мозги отшибло. Что делать будем?
— Да я, честно говоря, особого вопроса тут не вижу. Начальство хочет – давайте съездим.
— И чего мы там делать будем?
— Обозначим присутствие. Ну, вообще, посмотрим. Интересно же.
— Ну, ладно.
Николай Андреевич отпустил зама и вызвал водителя.
— Придётся завтра потрудиться. В восемнадцать тридцать встретите в аэропорту Вилена Ильича и Петрова. Будете катать их, пока не успокоятся. Потом получите отгул. Теперь идите к Светлане, возьмите денег и купите им два билета на послезавтра… ну, скажем… на час. Проспятся и – до свидания.
— А вы не будете их встречать Николай Андреевич?
— Буду. Как же таких дорогих гостей не встретить. Я на своей поеду. Не хочу быть привязанным. Всё понятно?
— Не в первый раз, Николай Андреевич. Разрешите идти?
* * *
На следующий день в аэропорту Спиридонов услышал тихий разговор зама с главным в группе неприятных людей в штатском.
— Здорово. А ты тут как оказался?
— Я сейчас замом у Спиридонова. Начальство из Москвы звонило, потребовало нашего присутствия.
— Нас ни о чём таком не информировали.
— Ну и что тут особенного?! Обычная накладка. Вы решайте. Он сейчас представитель министерства по Северо-Западу. Без его присутствия…
— А зачем нам его присутствие?
— А если чего? Кто подтвердит, что всё соблюдалось?
— Нда…
Дальше стало совсем тихо.
* * *
Сундук выгружали из самолета под мелким дождиком при свете прожекторов. Спиридонов стоял в строгой шеренге сотрудников разнообразных силовых структур и ответственных представителей Кошкиного Дома. Телевизионные камеры снимали погрузчик, людей, автоматчиков в бронежилетах, фланкировавших сцену. Когда сундук опустился на платформу грузовика, по людям прошло шевеление, будто все были чрезвычайно напряжены, теперь же позволили себе чуть расслабиться.
Дорога до дворца была короткой. Впереди мчалась машина с мигалками, за ней грузовик, потом машина с охраной, потом два десятка машин с ответственными лицами и тележурналистами. По обеим сторонам дороги через каждые сто метров стояли милиционеры с оружием. Возвышенный идиотизм происходившего возбудил любопытство Спиридонова, и ему захотелось увидеть, наконец, этот сундук.
У музейного крыльца духовой оркестр грянул марш. Ответственные лица солидно стояли под зонтиками. Телекамеры, также под зонтиками, нацелились на показавшийся из фургона сундук. Его сняли, занесли под портал, но стало ясно, что в упаковке он не пролезет в дверь. Рабочие стали снимать упаковку, музейные дамы тревожно приблизились на помощь. Они придерживали свесы обертки, закрывали ладошками обнажившиеся углы, чудо, что сундук не уронили. Он показался в лохмах бумаги и с прилипшими кусками пенопласта, его понесли. Камеры ожили. Директор музея, цепляясь за сундук и за стены, шел рядом, гладил, приседал, один раз даже наклонился и поцеловал деревянную крышку.
«Что это с ним? – подумал Спиридонов – Камеры, конечно, пи-ар всякий, благородный старец, возвращение национального сокровища, возвышенный патриотизм. Но что-то больно уж он перебирает. Так постарел, что ли?» Он присмотрелся к движениям директора музея, и его радость показалась Спиридонову искренней, а чувства неподдельными. Спиридонову стало интересно.
В огромном музейном зале сундук поставили на возвышение, окружили горшками с цветами. Сбоку поставили трибуну. Речи ожидались через полчаса, пока все ходили вокруг и разговаривали.
Спиридонов тоже обошел сундук. «Приличная вещь», — думал он. – «Очевидная вторая половина восемнадцатого века. Для французской работы слабовато, тут какая-нибудь Европа вроде Германии». Он увидел на задней стенке фиолетовые печати с советским гербом и инвентарным номером музея и с неудовольствием признал, что сундук действительно из дворца.
К нему подошла немолодая, очень неглупая и очень злая музейная дама.
— Ну что, Николай Андреевич, как вам наш новый комод?
— Очень симпатичный. А старый где? Я слышал, что этот – парный к другому, который не был вывезен.
— Дело в том, что вывезенный комод сохранился в значительно лучшем состоянии. Наш требует значительной реставрации. Раньше смысла не было реставрировать из-за отсутствия пары, а теперь, конечно…Какова ваша оценка? Сколько, по-вашему, должен стоить этот предмет?
«Ага, — подумал Спиридонов, — Нашла дурака».
Вслух ответил:
— Ну, оценки… Вы же сами понимаете… А где его купили? На аукционе.
— Представьте себе, нет. У частного лица.
— И сколько же частное лицо спросило за нашу национальную реликвию?
— Двести тысяч евро. Как вам кажется, это дорого?
Спиридонову казалось, что это не то, чтобы дорого, а просто сумасшедший дом. Цена сундука, по его мнению, была тысяч десять, ну двенадцать, ну пятнадцать, ну пусть двадцать, в конце концов, если очень хочется. Он ответил:
— Видите ли, трудно делать оценку уникальным предметам. Конечно, если бы не принадлежность его к вашему собранию… Но, в этом случае, кажется…
Он хотел выдавить из себя, что цена кажется соответствующей предмету, но не смог, ограничился многоточием и продолжил.
— И что же, музей так и выложил двести тысяч частному лицу?
— Что вы! Откуда у нас столько денег. Платило министерство. Деньги собирали, откуда могли. Уже казалось, всё сорвется. Если бы не помощь и не посредничество господина Питера фон Орлофф, скорее всего, ничего бы не получилось. Вы его знаете?
— Имею удовольствие, — ответил Спиридонов и в первый раз взглянул в чёрные, злые и мрачно-весёлые глаза собеседницы.
Конечно, он знал фон Орлоффа. Клейма негде ставить. Ну да… ну да… Вон, и рожа его сиятельства у трибуны мелькает. Двести тысяч, директор от возвышенных чувств немытый сундук целовал, замминистра прилетел… Спиридонов подумал, что ему всё стало ясно.
— Кто же не знает Петра Евгеньевича! – заметил тихо подошедший комитетский чиновник. – По каким только спискам он у нас не проходит! А всё-таки, как вам кажется, Николай Андреевич, цена не была завышена? Сколько мы переплатили?
— Я свое мнение, в общем, высказал. А вы как считаете?
— Мы на вас ориентируемся. Я не специалист.
— Ну, ну, не прибедняйтесь, пожалуйста. У вас будто специалистов нет. Вы разве проект договора не визировали?
* * *
На трибуну вышел директор музея и стал говорить речь, всем пришлось замолчать. После директора вышел вице губернатор, за вице губернатором генерал. Все говорили в общем одно и то же, как раньше жили без этого сундука – непонятно. Однообразие восторгов нарушил неимоверно толстый священник.
— Я был недавно в Париже и видел, сколько нашего, российского, православного находится за границей. Пусть всяческие успехи споспешествуют вашей благородной деятельности, направленной на восстановление духовного богатства нашей страны. И в заключение пожелаю, чтобы разорились все магазины, торгующие за границей нашими иконами. Пусть все иконы вернутся сюда, и пусть эти лавочки закроются без товара!
Священник спустился с трибуны под озадаченные аплодисменты.
«Ну и сука», — подумал Николай Андреевич. – «Не хотят с ним делиться, что ли? То есть, даже в этой компании, среди этой публики он единственный догадался пожелать людям зла. Это у них установка такая, интересно знать, или просто злобный дурак попался?»
Речи кончились.
Спиридонову очень хотелось подойти к священнику и сказать ему что-нибудь вежливое и неприятное. Потом он подумал, что злобные дураки обидчивы, злопамятны и любят писать доносы. А тут и писать не надо – адресаты вокруг него стоят и вежливо улыбаются. Ещё он вспомнил привинченный к полу продавленный стул, грязный кабинет, пятичасовой допрос и решил остыть.
Люди расходились. До встречи замминистра оставалось полтора часа, очень хотелось есть, было одиноко и скучно. Неожиданно подошёл директор музея и пригласил отдохнуть у него в кабинете.
Целый час Спиридонов старался жрать как можно меньше и разговаривать о чем-нибудь приличном и вежливом. Все равно он съел десять бутербродов, а директор – всего два, что, конечно, было замечено и запомнено. Разговора тоже не получилось, директору всё было скучно. Он явно волновался, и Спиридонов хорошо его понимал: сундук за двести тысяч, мозаика из Рима, деньги, наверное, замминистра должен сам привести или у фон Орлоффа взять – а вдруг не поделится?! Тут всякий волноваться начнет.
На улице шёл очень сильный проливной дождь. Пиджак, галстук, брюки не вынесли бы стометровой дороги до машины, и Спиридонов остановился в нерешительности.
— Я дам вам зонтик, — сказал директор и действительно дал Спиридонову огромный зонт с толстой деревянной ручкой и эмблемами Кошкиного Дворца на ткани.
В аэропорту дождь кончился. Было ветрено, сыро, очень мокро и неуютно. Охранник не хотел пускать машину Спиридонова наверх к залу прибытия, Спиридонов не хотел идти пешком и вообще показывать московским начальникам, что его куда-то не пускают. Наконец, состоялось. Спиридонов припарковался рядом с собственной служебной машиной, взял у водителя билеты, спросил:
— Ну, чего?
— Уже выходят, Николай Андреевич.
Замминистра и начальник департамента вылетели из дверей, будто несомые ураганным ветром. Еле поздоровались и сразу полезли в машину. До прилета мозаики неизвестного художника шестнадцатого века оставалось полчаса, и они не хотели упустить сладкое время тусовки в VIP зале международного аэропорта. Спиридонов спросил:
— Я вам ещё нужен?
Замминистра от возбуждения не мог говорить, начальник департамента пробормотал:
— Нет, нет… Зачем?.. Мы сейчас туда едем…
Спиридонов остался один, сел в машину и вспомнил про билеты. Сначала захотелось уехать – пусть помучаются. Потом он понял, что мучаться придется ему – эти ребята хоть среди ночи позвонят, потребуют своё. Вздохнул и поехал догонять.
Петров взял билеты, сказал:
— Спасибо! Вот хорошо, что вы вспомнили.
— До свидания…
— Да, да! Всего хорошего.
По дороге Спиридонов позвонил жене и радостно сказал, что его отпустили. Он был и вправду рад, что не придется снова торчать в аэропорту, ходить с умным лицом вокруг мозаики и делать вид, что принимает оперуполномоченных за искусствоведов. Ему не нужен был их поганый банкет – дома вкуснее.
При этом он прекрасно понимал, что его только что унизили, что начальство, мчавшееся за деньгами к фон Орлоффу, плевать на него хотело, и что через час – полтора его отсутствие на Невской Даче и на банкете сделает это унижение публичным и несмываемым.
* * *
На следующее утро Спиридонову позвонила секретарша директора Невской Дачи.
— Николай Андреевич, у вас находится наш зонт.
— И что же?
— Он нужен для встречи иностранной делегации.
— Когда?
— Как можно скорее.
— Простите, я еду на работу. Ваш зонт у меня в машине. Означает ли ваша просьба, что я должен прямо сейчас ехать через весь город и везти вам зонт? Нет ли у вас другого зонта? Не может ли иностранная делегация потерпеть немножко без зонтика?
— Меня просили вам передать, что зонт нужен именно сейчас.
Спиридонов приехал на работу и послал на Невскую Дачу водителя. Он долго жалел и до сих пор жалеет, что не послал в конверте тысячу рублей за чай и бутерброды. Подумал об этом, но пороху не хватило.
Потом Спиридонов вызвал замов, сказал, что увольняется по собственному желанию, и отправил факсом заявление в Москву.
Люди всё знают. За две недели, прошедшие до увольнения Спиридонова, ему рассказали о продолжении вечера и о том, как многие спрашивали, где же Николай Андреевич, как же без него? Рассказывали, как весело гулял на банкете и как прекрасно танцевал его зам по безопасности. Секретным шёпотом смеялись и сочувствовали истории с зонтиком. Спиридонов плыл по течению, улыбался, отвечал, сочувствовал сочувствию. Через две недели всё это кончилось. Из него вынули вертикаль власти, он перестал быть чиновником.
Полгода спустя Спиридонов пошёл в Русский музей на выставку. Было тихо и пусто. Открытие состоялось четыре дня назад, все, кому надо было показаться и отметиться, уже показались и отметились. На стенах висели привычные полотна с квадратиками, кружочками и полосочками. Если где-то удавалось различить кусок разноцветного носа или большое не по размеру ухо, картина казалась слишком реалистической для этого собрания. Спиридонов чувствовал, что в залах нет напряжения, всё неподвижно, и что картины эти – просто раскрашенные прямоугольные куски холста. Он вежливо скучал в одиночестве, которое не нарушалось служительницами, смотревшими привычными ко всему глазами в огромную пустоту залов.
На лестничной площадке у выхода с выставки он увидел старинного антикварного спекулянта Теплова с несколькими аукционными каталогами под мышкой. Теплов был болезненно худ, небрит, небрежно одет и всегда грустно улыбался.
Он подошел к Спиридонову, грустно улыбнулся, протянул каталог и сказал:
— Хотите посмотреть?
— А чего там такое?
— Да, я подумал, вам интересно будет. Комод из Кошкиного Дворца помните?
— Помню…
— Посмотрите семьдесят третий лот.
Комод был тот самый. Аукцион состоялся год назад, продажная цена была четыре тысячи восемьсот евро.
— Вы всегда носите с собой этот каталог?
— Нет… Сегодня захватил, подумал – вас встречу.
Теплов посмотрел в глаза Спиридонова, грустно улыбнулся и продолжил:
— У вас же, наверное, интерес к этим делам остался. Ну и другим, может быть… Вы ведь общаетесь…
Спиридонов уже давно не общался. Он удивился, конечно, настойчивости и настырности Теплова, но подумал, что в этой скучной и не совсем чистой истории поставлена последняя точка.
Петенька фон Орлофф отыскал сундук из дворца на провинциальном немецком аукционе. Купил за четыре восемьсот плюс комиссионные. Дальше всё просто и не очень интересно. Кто делил, кто получил, как поделили: какая, в сущности, разница? Ну, украли, конечно. А кто не крадет? Наплевать…
Спиридонов собрался забыть об этой истории, думал, что забыл, но она всё возвращалась и возвращалась в память. Что-то здесь было не так.
Представим себе идеальную, так сказать, ситуацию, размышлял Спиридонов. Орлов купил сундук за четыре восемьсот плюс комиссионные, то есть тысяч за пять с половиной. Нашел доверенное лицо, которое предложило сундук Кошкиному Дворцу. Наши ребята собрались, провели парочку комиссий и решили, что двухсот тысяч бюджетных денег на это дело не жалко. Заплатили. Привезли сундук. Орлов поделил деньги. Всё чисто, всё грамотно. Комар носа не подточит. Сундук настоящий. Оценка фуфловая, но оспорить её невозможно. Ни один специалист никогда не полезет бодаться с министерством и с Невской Дачей. Зачем? А как самому что-нибудь захочется купить?
Всё чисто, всё грамотно. Одно непонятно: что же все так волновались? Высокие чины министерства никогда не блистали деликатностью, но то, что произошло в тот раз, то самозабвенное хамство было чрезвычайным даже для них. Кошкин директор мог нервничать, ожидая денежки, но зачем же сундук целовать. И, наконец, Теплов! Ну, показал он каталог, ну и что? Он умный мужик и понимал, конечно, что про откат Спиридонов догадался и без него. Чего же он хотел? Сумму уточнить?
Спиридонов забывал, вспоминал, злился. Потом вспоминал про зонтик и начинал злиться ещё сильнее.
Через месяц он сел за компьютер, нашел сайт аукциона и написал письмо:
«Господа! Моей фирме поручена реставрация комода, купленного на вашем аукционе от такого-то числа лот номер семьдесят три. К сожалению, за время прошедшее от приобретения предмета на вашем аукционе до его доставки в наши мастерские, он стал жертвой неумелых попыток реставрации.
Не могу ли я в связи с этим обратиться к вам с просьбой переслать мне по электронной почте фотофиксации вышеуказанного предмета, если таковые имеются в вашем архиве?
Надеюсь на плодотворное сотрудничество в будущем».
Спиридонов подписался как глава реставрационной фирмы в Манчестере, что было, конечно, чистым враньем. Впрочем, он верно рассчитал, что немцам будет проще прислать никому не интересные снимки, чем заниматься никому не нужными выяснениями.
Фотографии пришли на следующий день. Они были сделаны аккуратно, педантично и давали исчерпывающую информацию о предмете. Фотографии задней стенки сундука были очень четкими, и отсутствие печатей Кошкиного Дворца было очевидным и не вызывало сомнений.
Так вот почему не выставили в зал второй сундук! Так вот, что значили поцелуи! Так вот, что смутило покой высокопоставленных лиц! Так вот, что хотела, но побоялась сказать Спиридонову злая музейная дама! Печати поставить легко, но скрыть их изначальное отсутствие от злых и умных недоброжелателей почти невозможно. При этом печать легко сунуть в карман и вывезти в Германию, а потом привезти обратно.
Спиридонов почувствовал себя фокусником, ловкостью рук и силой мысли добившимся невозможного. Он действительно расковырял эту штуку до самой серёдки.
Потом он вспомнил ещё один фокус. Комната представилась ему закрытым ящиком, хоть тем самым сундуком. Потолок пронзил и бесшумно ушел в пол острейший клинок, на котором было написано: «вертикаль власти». Потом комнату пробил второй клинок. Третий клинок задел пиджак Спиридонова и воткнулся в пол рядом с его ботинком.
Спиридонов не стал дожидаться четвёртого клинка. Он стёр фотографии и переписку из памяти компьютера и выкинул эти сундуки с зонтиками из головы раз и навсегда.
2001
Памяти Мшинской
В 1984 году ведущий инженер получал около ста пятидесяти рублей в месяц. Зарплата в двести рублей считалась хорошей, триста – очень хорошей четыреста – сказочно большой. Всё, что дальше, было фантазией – многие слышали, но никто толком не видел и, тем более, в руках не держал.
Простому работяге скопить на Запорожец три тысячи шестьсот рублей было ох как непросто. Семь с полтиной на шестёрку вообще неподъёмно, а на Волгу даже мало кто знал, сколько копить – то ли десять, то ли пятнадцать, да откуда их взять?!
А по Киевскому шоссе сначала проехать Гатчину, потом Выру, потом всякие деревеньки с прибаутками: в Беково хм-хм некого, в Покровке дают, но неловко, уже проехали Рождествено с пунктом реанимации, где наливали с девяти утра и даже по воскресеньям, потом сто первый километр, потом посёлок Мшинская, там налево через переезд, и вот он – вольный город Мшинск во всей красе.
Сколько там было садовых участков по шесть соток, никто точно не знал. Кто говорил двадцать восемь тысяч, кто тридцать восемь, чёрт ли их считал. Конца края им не было. То есть конец был, конечно, но до него надо было от электрички топать двенадцать километров, а до самых ближних участков километра три.
Дачники и топали. Тащили на себе еду, выпивку, доски, бруски, рубероид, кирпичи. Если самому взять шесть кирпичей, на бабу свою нагрузить четыре и пацану в рюкзак сунуть один, то за несколько лет можно натаскать на столбчатый фундамент, если не надорвёшься. Катили в детских колясках, на велосипедах, их обгоняли дачники побогаче на машинах. От этого все шли в страшной пыли, кашляли, потели, перхали, но не сдавались ни за что – даёшь шесть соток огорода и сада с домиком посредине, и всё тут!
Электричества не было. В самом начале и воды не было. То есть воды на мшинских болотах было сколько угодно – все канавы были полны водой с личинками комаров, стрекоз, головастиками и лягушками. Колонки появились во второй половине восьмидесятых, а электричества на Мшинской я не дождался.
Участки давали по предприятиям. С кем рядом в родной конторе сидишь, с тем и участок рядом, а времянка начальника в пределах видимости. То есть, с работы свалить, чего-нибудь придумать, а самому на дачу забор колотить, не получится – от коллег не спрятаться. От таких соседств выходили странные истории. Не знаю, где трудились эти ребята, но дома по одной улице все стояли на огромных фарфоровых изоляторах. Они были, наверное, сантиметров по восемьдесят в диаметре, и специалисты приспособили их под столбчатые фундаменты. На всём белом свете наверняка нигде больше нет домов на фарфоровых фундаментах. Даже царям, наверное, дороговато.
Ну, от таких фундаментов хоть толк был. Не гниют, воду не пропускают, прочные, ставить легко. А на другой улице один дачник оббил дом снаружи крышками от газовых плит. Раньше были такие крышки. Теперь, кажется, нет. Крышки по краям были с бортиками, с остатками крепежа, с отверстиями для пальцев, чтобы хозяйке удобно было поднимать. Толку с них не было никакого, один вред и неудобство, но дачники целой улицы взяли с него пример и наколотили сотни крышек на стены своих домов. Дачники вообще любили забивать гвозди.
И вообще, дачники были забавными и странными ребятами. Я первое время удивлялся тому, что у многих переносицы были заклеены пластырем. Довольно странная травма, думал я. Дерутся они, что ли? Ну, как-то, так уж, чтобы все сразу в переносицу… Чёрт их знает. Однажды на соседнем участке дачник вытащил из сарая бензопилу Дружбу и стал её заводить. Дружба, это было да! Теперь таких пил нет, и никогда больше не будет. Весила она четырнадцать кило, держать её надо было за рога, под рогами был мотор, перед мотором редуктор, из редуктора торчала шина с цепью. Заводить её надо было тяжёлым стартёром. Стартёр надевался Дружбе на задницу. Коленом надо было упереться в рог и прижать пилу к земле, а правой рукой потянуть за тросик стартёра. Тянуть надо было сильно и плавно. Иногда Дружба заводилась, тогда стартёр надо было снять и положить на сухое и видное место. Если два-три раза дёрнул, а она не завелась, надо было продуть цилиндр, проверить искру, в общем, попытаться привести Дружбу в чувство. Дачник начал делать то, что делают все неумёхи. Он начал дёргать резко, начал злиться, пила не заводилась, он дёрнул десятый раз, ещё, ещё, матюгнулся, собрался с духом, дёрнул изо всех оставшихся сил. Стартёр соскочил и, никогда раньше такого не видел, влепил дачнику точно в переносицу. Дачники живучие. Этот упал, встал, стал вытирать кровищу. Жена выбежала с тряпкой. Повизжали, поматерились. Минут через пять он вышел с пластырем на переносице, взял пилу двумя руками, как самовар, и пошёл к соседу учиться заводить. Ну, ну.
И вот, на этой самой Мшинской мы с моим незабвенным напарником Валерой Небыловым рубили дачникам дома. Рубили только из круглого леса. Дачник в воскресенье должен был показать нам, куда ложить окладной венец, рассказать, где ему нужны окна, и свалить в Ленинград до следующих выходных. Мы рубили сруб с выпуском под веранду, врезàли половые и потолочные балки, ставили стропила, и всё – остальное, господа дачники, сами.
Сруб пять на пять метров плюс два пятьдесят веранда стоил полторы тысячи. Шесть на пять – тысячу шестьсот. Если дачник хотел, чтобы стены изнутри были тёсаны, то – плюс двести рублей. От дачника нужны были корёные брёвна, пакля и не мешать. В субботу он приезжал, обычно при нём мы ставили последнюю стропильную пару. Он принимал работу, рассчитывался, и мы переходили на следующий дом. Вот и прикиньте, сколько я зарабатывал в летний месяц на Мшинской. Рекорд был три двести.
Деньги, это здорово, но, главное, на Мшинской была свобода. Не было политинформаций, встречных планов, тупых отсидок по девять часов, премий их копеечных и жутких попыток изобразить трудовой энтузиазм. Выйдешь в семь утра на объект – никого. Грунтовки, времянки, вагончики, у кого-то уже домики, кустики с крыжовником, дёрнешь за стартёр Тайги – с добрым утром, Мшинская, с добрым утром, дачники.
Летом мы с Валерой ночевали каждый в своей палатке, с дачниками по возможности не общались, но иногда приходилось, или выходило само собой. Как-то начался проливной дождь. Деваться было некуда, инструмент кое-как попрятали, сами сели в машину, стали курить и ждать. Из сарая вышел мужик, помахал рукой, делать нечего – пошли в сарай. Я сел на стул и стал потихоньку засыпать под разговоры про брус, компост, табачную крошку, финский рубероид, алюминиевый шифер, канавы, огурцы… Совсем заснул. Вдруг Валера ткнул меня в плечо и громко сказал, указывая на меня пальцем: а вот этот мужик собирает птичье говно, мешает его с известью, год ждёт, а потом поливает грядки. Стало тихо, потом все дачники встали, подошли ко мне, и каждый пожал мне руку. Весёлые они были ребята – забавные и безобидные.
И вот, рубим мы как-то летом восемьдесят четвёртого избу шесть на шесть с тёской на один кант. Чёрта с два мы, конечно, тесали. Топором бревно протесать по нитке быстрее, чем за полчаса, не выйдет, работа тяжёлая, устанешь, много за день не натешешь. А нам надо было за день ложить три – четыре венца, то есть двенадцать – шестнадцать брёвен. В общем, отбиваешь линию шнурком, Тайгу в руки и вперёд. При хорошей заточке, а точили мы сами и точили хорошо, горбыль отваливался за четыре – пять минут. Кстати, я, конечно, знаю, что «ложить» — это нелитературно. Венцы, однако, ложат, а кладут, простите, в сортире.
День был очень жаркий. Я работал почти голым. На ногах старые полуботинки на босу ногу, спортивные трусы, на голове старая фетровая шляпа, в руке топор, вид, в общем, живописный. Валера работал с другой стороны дома. Венцов было уже шесть – семь, так что мы целый день друг друга не видели. Надо бревно поднять, свиснешь, Валера придёт. Валере надо, он крикнет «шеф»! А так целый день каждый со своей стороны, и быстрее-быстрее, чтобы напарник не обогнал. Он ведь не сможет начать следующий венец, если ты не закончил предыдущий. Придёт, скажет, ну что, шеф, устали? Может вам отдохнуть, а я тут за вас закончу по-быстрому? Ну, уж на…
В жару работать вообще не очень. Брёвна быстро пересыхают, пилой нормально, а, где надо топором, там тяжелее. С пилой тоже проблемы – очень быстро греется. Бревно тесанул, надо вывинтить свечу, чтобы цилиндр быстрее остыл, и сунуть пилу в тень. То ли дело зимой – фиганул её в сугроб, и все дела. Кроме того, всё время хочется пить. Ну, пить, ладно – ведро с водой поставил и пей на здоровье. Но, где пить, там, простите, кой чего ещё. Часть воды выйдет с потом, но довольно часто хочется встать к стеночке. Народа нет – нет и проблем, но в этот день народ как раз был. Спрятаться негде, надо было каждый раз залезть на окладной венец, запрыгать по балкам внутрь сруба, спрыгнуть на землю, оправиться, и всё назад. Раз – ничего, два – ничего, но целый день прыгать кузнечиком из-за какой-то дуры на соседнем участке противно, да и вообще тяжело. Кроме того, ты прыгаешь, а Небылов работает – с его стороны дуры, как всегда, не водятся. В общем, я злился.
Дурой была молодая девчонка в узеньком раздельном купальнике, которая бродила по соседнему участку. Зайдёт во времянку – выйдет, походит вдоль грядок – посмотрит, сядет в шезлонг – почитает, потом опять бродит. То боком ко мне бродит, то попкой, то передок покажет. Девчонка лет двадцати, не больше, не особо красивая, но стройненькая, бёдра узенькие, какая-то, как бледная травинка, выросшая в тени под крыльцом.
Надо сказать, что с этим домом мы ошиблись. Обычно, после двух домов мы делали перерыв. Ехали в Ленинград на два-три дня. Я любил помыться, приодеться, сходить в Сайгон, угостить коньячком хорошую компанию, ну, вообще, дать волю чувствам. Два-три дня иногда оказывались неделей, ну, да ничего. Всех денег не заработаешь, а погулять тоже иногда надо. А тут мы погорячились. Рубили очень удачно на одной улице. Заказ за заказом, все торопят: ребята, побыстрее. Хотя, куда уж быстрее. В общем, стали рубить третий дом подряд.
Работали мы с семи утра и, пока не стемнеет. С утра пили чай, а потом весь день на консервах и хлебе. Иногда варили макароны. Однажды сварили большую кастрюлю. Чего делать с кучей холодных макарон, не знали. Поставили кастрюлю в тенёк под лавку. До того заработались, что, стыдно сказать, все эти серые холодные макароны мы потихоньку сожрали. Подойдёшь, как припрёт, схватишь рукой кусок – они слиплись, конечно – заглотишь и опять работать. До сих пор помню эту гадость.
Консервами были тефтели из океанических рыб в томатном соусе. Как-то, уже ближе к двухтысячным, я увидел в сельской лавке эти тефтели. Купил, открыл, попробовал. Лучше бы я этого не делал. Чуть не стошнило, и сейчас во рту проснулся их омерзительный вкус.
И вот рубили мы так-то третью неделю подряд. Усталость накапливается, хоть этого можно и не заметить. Начинаешь злиться, топором по бревну иногда влепишь так, что чуть пополам не перерубишь. Совсем устанешь, так, бывает, и по ноге тюкнешь. Моя усталость превращалась в злость. Размечал, пилил, рубил, раскладывал паклю, звал Валеру помочь поднять бревно на полиспастах. С седьмого венца брёвна лучше было опускать таким же образом, чтобы не ломались при падении, но я до того разошёлся, что крутанул бревно за комель, скинул. Оно упало неудачно. Зачем-то не на месте оказался лом, прислонённый к коротышу, то есть к ненужному куску бревна. Падающий комель ударил его по выступавшей части, лом с гудением взлетел в воздух, покрутился и воткнулся в землю чуть не до половины. Я понял, что надо сбавлять темп, пока кого-нибудь, да хоть бы и себя, не покалечил.
Закурил, услышал шаги. Соседка эта полуголая подошла ко мне, сказала, здравствуйте, вы не поможете открыть? Она держала в руке какую-то баночку, стояла чуть далековато от меня, но я не собирался делать шаг ей навстречу. Она потянулась вперёд, вытянула руку, я взял эту баночку, а глаза неподвижно уставились на её грудь, почти совсем высунувшуюся из узенького лифчика. Ничего особенного там не было, но три недели, господа! Да и вообще, я тоже был в одних трусах. Вид у меня стал, наверное, ещё живописней. Открыл баночку, сказал, пожалуйста. Она поблагодарила и пошла на свой участок, поблёскивая на солнце белой попкой.
Валера крикнул: шеф! Пошёл к нему, подняли на полиспастах обработанное бревно, обмотали верёвки вокруг комля и вершинки, подвесили над венцом. Валера должен был раскладывать паклю, вместо этого внимательно, с участием, что ли, посмотрел на меня и спросил: что с вами, шеф? Утомились?
Шефом он меня называл, конечно, в шутку, никаким шефом я ему не был. Рубили мы в паре, нам нравилось – лишних людей на объекте нет, и деньги удобно делить – руб тебе, руб мне, никаких проблем. Откуда тут шефы? Вопрос я бы ещё стерпел, но участливый взгляд – это слишком. Я буркнул: ты сам в …опу не утомись. Пакля тяжёлая, смотри, надорвёшься. И пошёл на свою половину.
Работать эта баба мне опять не дала. Я пилил корыто*. Грохот, конечно, вонь из глушителя, опилки летят веером. Увидел её ноги, поднял голову – стоит, смотрит. Я сразу заглушил пилу – может, поймёт, что мешает. Пилу держал в руке, чуть не обжёгся о глушитель, чуть не матюгнулся, поставил пилу и тоже уставился на неё. Животик, кстати, ничего себе – мягкий, но плоский, и форма какая-то приятная. Она опять нагнулась в мою сторону, опять я увидел выглядывавшие из лифчика её сиськи, чуть в нос меня ими не ткнула и сказала: скажите, пожалуйста, который час. Часы висели на ручке ящика с инструментами, я взглянул, ответил: четверть четвёртого. Она сказала, спасибо, и опять пошла к себе, покручивая попкой.
Ну, работай, пожалуйста, в таких условиях. Эй, шеф, идите покурим, крикнул Валерий Николаевич. Я подошёл, закурил, сел на кусок комля, из-за своих размеров не подошедшего даже на окладной венец. Валера сказал: посмотри туда.
Ну, я вам доложу! Сколько повадки дачников не изучай, всегда увидишь что-нибудь новенькое. Метрах в пятидесяти от нас дачник надумал крыть крышу шифером. Он прислонил к свесу обрешётки стремянку, взял лист шифера и стал по жилам стремянки, как по направляющим, толкать его наверх. Потолкал, встал на нижнюю ступеньку, толкнул ещё, встал на следующую ступеньку. Слушай, этот …удак убьётся сейчас,- сказал я. Да, вроде всё к тому идёт, — согласился Валера. Я уж собрался идти спасать придурка, но тут он дотолкал лист до верха стремянки и стал пытаться пихать его на доски обрешётки. Случилось то, что должно было случиться. Стремянка начала отходить от крыши. Дачник стоял, как циркач, на потерявшей верхнюю опору стремянке и, не замечая ничего вокруг, с упорством идиота пихал лист вверх. Он был ещё большим идиотом, чем показался на первый взгляд. Когда стремянка перекинулась через точку равновесия, он вцепился в свой ненаглядный шиферный лист, дёрнул его и полетел вниз спиной вперёд с листом шифера в руках. Такой лист весит двадцать пять кило, и края его острые, как ножи. Он падал так, что казалось, лист ударит его точно по горлу. Я насмотрелся всякого, но тут зажмурился, не желая любоваться этой гадостью. Услышал удар, услышал, как изумлённо матюгнулся Валера. В общем, лист разлетелся на мелкие осколки. Дачник полежал, перевернулся и на четвереньках побрёл в свою времянку. Самое поразительное, что минут через пятнадцать он вышел почти невредимым с горлом, перевязанным белым бинтом, бутылкой кефира в одной руке и целым батоном в другой. В чужую голову не залезешь, но о чём это чудо-юдо думало, я точно знаю – оно жалело о разбитом листе шифера.
Дуракам везёт. Это точно. Есть какая-то сила, которая их поддерживает, оберегает, направляет и мешает вести себя натуральным образом. Не всем дуракам, однако, везло на Мшинской так, как этому. В Ленинграде они работали инженерами, завскладами, бухгалтерами, таксистами, и путь дневной их был от мягкого креслица на работе до уютного диванчика перед домашним телевизором. Они везли на Мшинскую свои тонкие ручки, мягкие животики и с восторгом бросались на корчёвку, перетаскивание валунов, окорку брёвен. Они копали, пилили, долбили, таскали, запивали это дело водкой и пивом, и с утра опять хватались за ломы, топоры и лопаты. Они забывали, что им по сорок – сорок пять лет, они хотели показать своим детям, своим пузатым коротконогим жёнам, что они ещё ого-го, что они сильные, умелые, всё знают и всё могут.
Один заказчик приехал в субботу, посидел на участке, сказал: ребята, я вижу, вы завтра закончите. Давайте, я сейчас рассчитаюсь. Чего-то мутит, поеду домой, полежу.
В понедельник мы узнали, что он умер от инфаркта.
Другой всё торопил, хотел, чтобы мы быстрее начали его дом. Не дождался. Рядом с болтавшимся в петле под коньком времянки телом нашли записку: всё стало дорого. Дом не построить. Надоело.
Сколько таких несчастных было, не знаю, но разговоры мы слышали постоянно.
Мысли о чужих несчастьях немного успокоили меня. Я размечал бревно, стоя лицом к срубу и спиной к участку с девчонкой. Слышал, как она там шуршала, и думал о том, что мне теперь, собственно говоря, делать. Мне не так, чтобы очень хотелось запрыгивать на эту девицу, но деваться, похоже, было некуда. Где? В моей палатке невозможно. Я спал не на земле, в палатке стояла раскладушка. Узко, жёстко, неудобно, скрипеть будет на всю округу. В общем – никак. У неё? Ну… одно из главных мшинских правил было таким – не шастай по чужим участкам. В машине? Можно, конечно, отъехать за садоводство в лесок. В машине не впервой. Но тогда придётся рассказать Небылову, а у нас в бригаде вообще-то принято с дачниками не корешиться. Срубил, деньги получил, до свидания. Гарантия, как говорил уважаемый бич Феликс Дроздов, кончается с получением денег. А с ней кончается и всё личное. Закорешись, оставь хвост и будешь всё лето обязан давать советы, поддерживать нелепые разговоры, а то и помогать чего-нибудь отодрать или пришпандурить. Нам было не до того.
Я не хотел звать Валеру, сам, хоть было очень неудобно, опустил бревно на двух полиспастах. Откатил, заскобил, запилил лапы*. Отскобил, крутанул, опять заскобил, взял Тайгу пилить корыто.
Посмотрел в сторону девицы этой надоедливой и увидел, как по дороге идёт парень лет двадцати пяти с рюкзаком и двумя сумками в руках. Он свернул на этот самый участок, девица выскочила из-за куста смородины и стала его обнимать, целовать и прижиматься. Он поставил сумки на землю… В общем, им было весело. Я, чтобы жизнь не казалась мёдом, дёрнул стартёр. Грохот и вонь от выхлопа согнали голубков, и они залезли во времянку. Ну, вот и потрахался. Нечего было волноваться. Всё решилось само собой.
Через пару минут парень вылез из времянки. Он обмотал вокруг чресл вафельное полотенце и явно намеревался принять душ. Девчонка его была похожа на бледную травинку, а сам он был похож на бледный огурец. Молодость ещё сдерживала его формы, он ещё не расплылся, был ещё похож на бычка, но ясно было, что через несколько лет главным органом его тела и главным руководителем его мыслей и действий станет огромное обвислое брюхо. Душ стоял посреди участка – четыре столбы, обмотанных толем, наверху пластмассовая бочка с водой. Папа, тесть или свёкор натаскали воды, она нагрелась, и молодёжь решила помыться. Он залез внутрь, были видны ноги до колен и макушка. Полилась вода, девчонка вышла из времянки, подошла к душу, постояла, похихикала, сказала что-то и залезла внутрь.
Я уже всё запилил и дорубал корыто топором. Некоторые всё делали пилой, но мы держали марку и дотёсывали для лучшего прилегания – совсем уж халтурить не хотелось. Эти двое поплескались, закрыли воду, но не выходили. Я видел их ноги и одну макушку. Всё было яснее ясного, конструкция была тесная и хлипкая. Она начала раскачиваться, толь ходил ходуном, вот бы порвали. У меня чуть не остановилось сердце. Топор стал невесомым, я поднял его, он вибрировал и бился в руках. Аккуратно, топор тяжёлый и острый, как бритва, это не шутка – им действительно можно было бриться, я воткнул его в какой-то чурбак и пошёл на Валерину сторону. Смотреть, как эта пара дотрахается и вылезет из душа, мне было противно и унизительно.
— Всё, — сказал я, — …дец. Давай прервёмся
Валера воткнул топор в бревно, спросил:
— Что такое, шеф, слабину решили дать?
— Да, чёрт его знает. Давай сегодня отдохнём. Вторник ещё, а мы восьмой венец доложили. Ну, не в субботу, так в воскресенье закончим. Всё равно потом в Питер едем.
— Сегодня планируете отдохнуть, а завтра с утра к бензопиле?
Ну… да. С утра, конечно, захочется выспаться, пивка, вообще… Иногда хватало пороху после одного вечера отдыха всё-таки начать работать. Первые три-четыре часа были жуткими. Ломало так, что только держись. По лицу и по всему телу тёк ядовитый и страшно вонючий пот, в глазах прыгали разноцветные точки, топором рубил не глядя, а как повезёт. Хотелось курить, но сигареты обжигали и высушивали рот, а вода не приносила облегчения. Потом всё отходило, можно было поесть, выпить чаю. Потом было уже неплохо, а на следующий день совсем хорошо. Бывало по-другому. Валера мрачно бродил по участку, он вообще в этих делах был крепче меня, и говорил знакомым бичам и даже дачникам: Андрей Николаевич устал и принял решение отдохнуть. Ну, я и отдыхал до обеда.
— Ну… начнём с обеда. Всё равно успеем.
Валера начал убирать инструмент. Значит, тоже хотел расслабиться, иначе ни за что бы ни согласился. Я пошёл на свою сторону, занялся тем же. Стоял по возможности спиной к участку этой парочки. После секса в курятнике мне было противно смотреть на эту девчонку, а на парня ещё противней. Инструмент мы заперли в клиентской времянке, пилы сунули в багажник, надели штаны и рубахи и двинули.
На повороте на главную мшинскую дорогу стоял грузовик, с которого торговали страшной чёрной бормотухой и стеклянными банками со свиной тушёнкой. Народу было порядочно – вот что значит вольный город Мшинск. Торгани-ка так в Питере – сейчас заметут. А здесь – явный левак, хорошие тысячи ребята рубят, и никого. Ни ментов тебе, ни закона, ни негодующей общественности. Ничего этого на Мшинской в те благословенные времена не было.
Валера притормозил, чтобы поизучать нравы дачников, да и вообще, порассмотреть, что к чему. Бормотуху брали хорошо. Явились и велосипеды, и детские колясочки, а некоторые товарищи тут же и откупоривали, присаживаясь на брёвнышки. На самом повороте, за канавами лежал огромный камень, высовывавшийся из мха и веток метра на полтора в высоту. На нём в узеньком купальнике, согнув ноги в коленях, сидела стройная девушка с плоским животиком, короткой стрижкой и сереньким мшинским загаром. Я посмотрел на неё, она на меня и вдруг стала вставать, намереваясь двинуться в нашу сторону. Валера взглянул на неё, покачал головой в остатках чёрной шляпы и нажал на газ.
— Ты чего, барышни испугался? Взяли бы для компании.
Я говорил несерьёзно, Валера так же возражал, но ехать тысячный раз по тем же ухабам скучно, а поболтать о бабах всегда приятно.
— Знаем мы ваши компании. Потом опять трихопол горстями жрать будете, если не хуже чего-нибудь.
— А, может, она порядочная девушка. Просто я ей понравился.
— Бабки ваши ей понравились, шеф. Ну что вы несёте? Казалось бы серьёзный человек. Ну, что за …ня.
Мне захотелось немножко покрасоваться, хотя бы перед Валерой и перед собой, и я спросил:
— А откуда она про бабки знает?
— Да у тебя на роже написано, что ты бич, и что капусты у тебя, как грязи.
В бардачке действительно лежали тысяча восемьсот моих и столько же Валериных денег. Я улыбнулся, замолчал и закурил.
Рассказ стремительно идёт к концу. Всё о Мшинской рассказать не удастся, а второго рассказа она не заслуживает. Есть, однако, воспоминания, которые в сюжет не лезут, но и пропадать не хотят. Вот, например, удивительный случай самореализации дачника. Об этой самореализации они вообще много говорили между собой. Дескать, самореализуюсь в посадках цветов, в огуречной теплице, в компостной куче, наконец. Все, как один, самореализовывались в своих однотипных убогих домиках. Ну, как говорится, ветер в спину. Так вот, ехал я однажды по самому дальнему концу Мшинской, у речки. Мы там одному чудаку рубили дом из половинок. Он где-то набрал огромных брёвен, сантиметров по пятьдесят пять в комле. Мы их распускали пополам и рубили тёской, естественно, внутрь. Сумасшедших полно, кому-то и пол бревна счастье.
Чего меня понесло там ездить, не помню. Ехал я мимо сдвоенного участка в двенадцать соток. Муж с женой, отец с сыном, не знаю, кто, получили каждый по участку и объединили. Участок был распахан, на нём не было ни деревца, ни цветка, ни травинки. По периметру через полтора метра стояли деревянные столбы. На них горизонтально и крест-накрест была натянута проволока. Дизайн изгороди и строй предыдущей фразы требовали колючей проволоки, но нет, она была обычной, гладкой, но всё равно мрачной и неприятной. В дальней четверти участка стояла небольшая времянка, по ассоциации с проволокой напоминавшая КПП или караулку. Посреди участка стоял мужик лет тридцати с короткой стрижкой в чёрных сапогах, чёрных галифе, чёрной рубашке и с чёрной овчаркой на цепном поводке. Стоял, пристально следил за моей машиной, в общем, получал от жизни удовольствие. Всяких полудурков видел я на Мшинской, но такого только однажды.
Мы пересекли переезд, поехали налево, направо, мимо жутких бараков, где жила сто-перво-километровая шелупонь, мимо углового дома Володи, торговавшего запчастями для пил, выехали на Киевское шоссе, через двести метров ещё раз налево и остановились у магазина.
Народу на мшинских садоводствах, на Мшинской и проезжающего мимо было полно. Магазин был один. Вернее, была ещё одна лавка в полукилометре к Ленинграду по другой стороне шоссе, но там водки никогда не бывало. Так вот, через этот единственный магазин с водкой каждый день проходили тысячи, если не десятки тысяч желающих. Вокруг магазина был табор, рыночная площадь, пляж, распивочная, ринг для кулачных боёв, канава для сна, всё, что душе угодно. Народу были сотни, а очередь в магазин была минут на двадцать, и водка была всегда и без проблем. Милиции, само собой, никогда не было. Даже любопытно было бы взглянуть, как это – милиция у мшинского магазина.
— Сколько возьмём?
— Ну, так мы же к коллегам, наверное, поедем?
— Давай.
— Так надо и на них взять. Ну, сколько на пятерых?
— Без излишеств. Пять, плюс шестую в машине оставим на опохмелку.
— И с утра на работу? Ну, шеф, вы перегрелись, по-моему.
Взяли шесть бутылок по пять шестьдесят две. Водки было два сорта – русская по пять шестьдесят две и недавно появившаяся андроповка по четыре семьдесят. Это впервые на моей памяти снизили цену на водку. Спасибо товарищу Андропову, но пить этот самый его подарок не хотелось. Раз попробовали, едва живы остались.
Что взяли закусить, не помню. Вышли на площадь, сунули водку в машину и увидели коллег – тех самых, на которых взяли три фуфыря. Уважаемый бич Феликс Дроздов, уважаемый бич Володя Чуслов, мужики крепкие, лет по сорок пять, мне-то было, смешно вспомнить, тридцать один, и с ними их третий, как его звали, забыл. Коллеги были весёлыми, махали руками, подошли к нам, улыбаясь. Чуслов сказал: вы чего, отдохнуть решили? А мы дом дорубили сегодня. Сгоняли в Толмачёво. Чего тут в очереди стоять? До Толмачёва десять минут, а мы там ещё канистру пива налили и пирогов накупили. Сигареты забыли купить, так сюда завернули. Феликс сейчас без очереди возьмёт, за сигаретами без очереди пускают. Повернули, и вас видим. Вы не ходите, мы уже на вас взяли.
— А сколько взяли? – спросил я.
— Да мы так подумали, по бутылке на нос – пять, плюс одну на опохмел, плюс одну на всякий пожарный. Мало ли, не хватит.
Подошёл Феликс с сигаретами.
— Господам бичам, наше почтение. Андрюха, а ты ещё не вдевши?
— Стыдно сказать, нет.
— Сядь за руль тогда, а то мы уже все пива выпили.
— То есть от Толмачёва досюда можно было, а тут двести метров нельзя? – возмутился Чуслов. А, впрочем, правильно, — продолжил он и потянулся поднимать канистру с пивом, — на последних метрах как раз и попадёшь. Садись, Андрюха, а я к Валере сяду.
— Шеф, будьте осторожны. Не повредите Феликса на ухабах.
— А о бутылках ты не волнуешься, можно бить?
— Не волнуюсь. Их вы никогда не разобьёте.
Поехали.
И вы не волнуйтесь, господа. И водку мы всю выпили, и время провели прекрасно, и дом дорубили, и живы остались.
2014
* Корытом называется продольный жёлоб в бревне, служащий для лучшего прилегания бревна к нижнему венцу.
* Лапой называется клинообразное окончание бревна, служащее для формирования угла сруба.
Пока Мышь спит
В антикварный магазин пришёл Мышь. Почти не открывая глаз, он увидел несколько новых вещей на прилавках — фарфоровое яйцо с эмалями, серебряный водочный набор со штофом и подносом, ампирную миниатюру. Мышь не стал ходить по залу и смотреть на вещи. Он пошёл внутрь, в закрома. Там его должны были ублажить, показать, что есть, а потом директор должен был устроить экскурсию по залам. Мышь, это вам не кто-нибудь.
В кабинете директор Андрей Леонидович и его подельник Константин Петрович рассматривали только что купленную картину. Метр двадцать на метр семьдесят, холст, масло, рама резьба, золочение, почти идеальная. Пейзаж, деревня, коровы, колодец, крестьяне подвыпили и танцуют. Подпись: Демьяненко, 1874. В справочниках есть, малая серебряная медаль Академии Художеств, в общем, никто, цена любительская. Как говаривал Боря Зиновьев, картина Рожкина «Шиш». Портил картину огромный поклонный крест за деревней. С крестом никто не купит, впрочем, замазать несложно.
— Здравствуйте. Это что?
— Это картина. Очень хорошая.
— Кому показывали?
— Ты первый. Только купили. Натуральная старуха принесла.
— Сколько стоит?
— Очень дёшево. Двенадцать тысяч долларов.
— Поставьте, я хочу посмотреть.
Мышь сел на диванчик, картину поставили на стул. Мышь стал смотреть, еле сказал «крест надо убрать» и тут же уснул.
Костя стал смотреть будущие аукционы в интернете. Андрей подумал, чем бы заняться, но его позвали в зал. Там стояли два человека — интеллигентная, настолько интеллигентная супружеская пара средних лет, что Андрею сразу стало невыносимо тоскливо скучно. Они хотели что-то продать или сдать на комиссию. Серьёзных людей звали в кабинет, с совсем простыми разговаривали прямо в зале, этих пришлось пригласить в небольшой закуток, впрочем, вполне достаточный для трёх человек.
Они расселись, в глаза Андрею взглянули четыре глаза, и в глубине каждого из них Андрей увидел маленькую бессмертную жабу, имя которой жадность.
— Сначала мы хотели бы показать вам работу нашего предка художника Кульчицкого. Вы, конечно, знакомы с его творчеством.
Андрей в жизни не слышал о таком художнике. Он понял, что ему должно быть очень стыдно, стал говорить что-то о недостатке образования, взглянул на своих визави, и ему стало ещё унылее и скучнее. На него глядели, так понимающе снисходя к его невежеству, с таким душевным теплом стараясь не показать ему его истинное место, что он заткнулся и стал ждать продолжения. Творением Кульчицкого был крохотный незаконченный этюд на фанере, годный для уравновешивания колченогого стола. Конечно, Андрей был недостоин общения с этими интеллигентными людьми, они хотели бы уйти, но жабы приказали, и они остались.
— Вот, взгляните, пожалуйста, на ещё один предмет.
Из тряпицы появилась небольшая фарфоровая ваза. Андрей попросил разрешения посмотреть, разрешение было дано. Жабы напряглись, надеясь, что этот неуклюжий невежда разобьёт вазу, но ничего не вышло. Посмотрел сбоку, сверху, снизу, поставил на стол, убрал руки. Императорский фарфоровый завод, Александр II, цветочки, рядовая живопись. Пару тысяч долларов, ну, две с половиной, дать можно. Трёшка, в общем, на ней нарисована. Вон, Мышь проснётся и возьмёт.
— Большое спасибо. И сколько же стоит этот шедевр?
— Очень важна его история, сказал мужчина. Вы понимаете, ни хрена ты, дубина стоеросовая, не понимаешь, звучало в безупречно интеллигентных модуляциях его голоса, что цена вещи может очень сильно возрасти от связанной с ней истории. Это ваза из дворца князей Люннебург-Голштинских. В мае сорок пятого года дворец горел. Мой отец успел спасти из огня эту вазу, и с тех пор она стала нашей семейной реликвией.
То есть, одну вазу папаша спёр, а вторую не успел. Парные были бы куда дороже. И что ж вы, интеллигенты несказанные, реликвии распродаёте? Наверное, папаша вчера преставился.
Вслух Андрей сказал:
— История действительно потрясающая. И сколько же стоит, так сказать, комплект?
Он был готов к абсолютно любой цене, поэтому не удивился, услышав:
— Мы не хотим пытаться получить слишком много. Двести пятьдесят тысяч долларов нас бы устроили.
У Андрея был стандартный ответ на такого рода бредни.
— Вы правы, вещь, безусловно, стоит этих денег. Но, увы! Заплатить не могу. У меня нет таких денег.
Взгляды, полные тепла и сострадания, показали Андрею, что он не просто неотёсанный невежда, а ещё и нищий. Пора было уходить, но даме захотелось пришлёпнуть этого ничтожного антиквара пудовым козырем.
— Собственно, у нас нет проблем с реализацией. Мы посылали фотографии в Париж в Совет Князей-Кавалеров Георгиевского креста. Они очень заинтересованы и готовы купить.
Интеллигентную пару чёрт медленно уносил к выходу. Зашёл Костя, улыбнулся, спросил:
— Ну, что купил горшок великого князя?
— А ты откуда знаешь?
— Кирилл звонил с Караванной. С тебя сколько спросили?
— Двести пятьдесят.
— Вот. Я же всегда говорил, что ты мужик солидный. Кирилла они всего в сотню оценили.
В магазин шумно зашёл Женя Философ. Он шумно двигался, потому что не вполне твёрдо стоял на ногах. Он громко вздыхал и шумно выпускал воздух со следами вчерашнего отдыха и сегодняшней не вполне аккуратной опохмелки.
— Здорово, есть чего-нибудь?
— Картину сегодня принесли. Можешь посмотреть. Только тихо. Там Мышь спит.
— Я б тоже поспал, да работать надо. Прёт Мышу. При его бабках хоть все дни спи. Сколько стоит?
— Двенадцать тысяч долларов. Очень хорошая картина. Патриотический пейзаж.
— Мыть надо? Крест убрать надо? Подтонировать осыпи надо? И на раме скол.
— Так и цена божеская.
— Даю десятку.
— Деньги с собой?
— Считай. Рюмку налейте.
— Да как же ты поедешь?
— Я с водилой.
Женя выпил, картину завернули в бумагу — только до машины донести. Опять стало тихо. Костя сел к компьютеру, Андрей вышел в зал. Казалось, должно случиться что-то ещё.
Зазвонил телефон.
— Здорово. Андрюха, ты? Махно говорит.
Махно была не кличка, а натуральная фамилия Саши Махно. Такая фамилия, что её всегда принимали именно за псевдоним, за, так сказать, кликуху. Махно он Махно и был. Бешеный, всегда в огромных долгах, всегда с большими деньгами, иногда полезный, всегда опасный.
Конечно, рассказ должен быть, как струна, натянутая от начала до конца. Отвлекаться нельзя, разве только случится форс-мажор. Махно и был форс-мажором.
О нём рассказывали, что:
— в советское время он стоял на железке. Почти у всех букинистических и антикварных магазинов в советское время стояли перехваты. Дескать, что сдаёте, дорогой товарищ? Иногда дорогой товарищ прельщался отсутствием у перехватчиков очереди. В государственном магазине, сами понимаете, постоять часок-другой было нормой. Иногда у товарища не было документа, или желания его предъявлять. Бывало, что товарищ доходил до магазинного товароведа, потом возвращался к перехвату и получал больше денег и притом сразу. Перехватчиков забирали в милицию, иногда штрафовали, всегда отпускали. Они считали себя крутыми, но по сравнению с теми, у кого хватало смелости стоять на железке, то есть у дверей скупки изделий из драгоценных металлов, они были пацанами и дешёвкой. Напарник Махно сидел в Жигулях поблизости, и сваливать по-быстрому приходилось не так уж редко. Риск был бешеный, но и заработки соответствовали риску.
— в самом начале девяностых у Махно были два шестисотых мерседеса. Один белый, один красный. У красного сломалась сигнализация, и он всё время выл при включённом двигателе. Махно попросил бывшего напарника с железки помочь, и они поехали цугом по разорённым улицам нищего Петербурга в авторемонт. У моста Александра Невского белый мерседес с Махно остановила милиция. Красный, который было тяжело завести, тоже остановился, потому что не знал, куда ехать. Стоял и выл. У Махно проверяли документы. К напарнику подошли выяснить причину остановки и воя. Узнали, что второй мерседес тоже принадлежит Махно, и потребовали документы и на него. Что-то не так было с документами, если бы их сравнили, то дело было бы дрянь. Оба мерса, ясное дело, были не вполне чистыми. Махно, и тот стал пугаться. Тут мимо проезжала машина с омоновцами. Увидели забавную сцену, притормозили и решили подколоть ментов. Эй, ребята, — помочь не надо? Сами справитесь? Те разозлились, изобразили крутизну и отпустили оба мерса с водителями.
— у Махно случились какие-то совсем неудобные разборки, и его Анчутка носила за ним в пакете пистолет ТТ, чтобы, кому надо, его видели сквозь полупрозрачный полиэтилен. Впрочем, Анчутку я видел, пистолет нет.
— на шведском столе в гостинице «Европа» Махно забрал себе большую плошку с чёрной икрой, рассчитанную на несколько десятков интеллигентных иностранцев, и один съел её суповой ложкой.
Чего только не рассказывали. Махно умер больше двадцати лет назад, и я надеюсь, что этот краткий мемуар не повредит его памяти и никому из живущих.
— Слушай, Андрюха, я к тебе сегодня зайти не смогу. Ты, говорят, пейзаж толковый купил. Подержи для меня.
— Уже уехал.
— Да? А кто взял?
— Клиентов не выдаём.
— Не, ну ты интеллигент. С тобой только и можно дело иметь. Ладно. Ерунда. Слушай. Сейчас к тебе зайдёт один антиквар из Чугуева. Покажи там ему, что захочет. И вообще, будь с ним так, поприличнее. И что я несу? Ты со всеми прилично, даже со мной. Пока.
Зайдёт антиквар из Чугуева. Махно строит себе дом на Рублёвке. Дружит с Глазуновым, с парой настоящих олигархов, на яхтах с ними катается. Говорят, влез в компанию, где бывает… Ох, лучше остановиться. Антиквар из Чугуева. Господи, чего только не бывает в этом мире.
Андрей зашёл в кабинет. Мышь спал, глядя закрытыми глазами на пустой стул, с которого недавно унесли картину. Костя, кажется, тоже решил вздремнуть. Зашла продавщица Таня.
— Андрей Леонидович, там какой-то человек, говорит, Махно предупреждал.
Чугуевец был безупречен. Смазные сапоги, портки, косоворотка, поддёвка, картуз. Он был благообразно побрит, но борода всё равно занимала пол лица, объединяясь с усами так, что рта не было видно. Глаза серьёзно и, как бы сказать, несколько туманно смотрели на Андрея.
Было совершенно понятно, что чугуевец валяет дурака, что это сценический образ, прикид, шутка, возможно, самозащита провинциала. Всё так, но впечатление было потрясающим. Он поздоровался, зашёл в кабинет. Константин проснулся и молча замер. В кабинете, в общем, было на что посмотреть. Несколько дорогих икон в серебре, серебряный кубок Овчинникова, фаберовская ваза в хрустале, две хорошие гравюры Патерсена в рамах красного дерева, ещё всякое. В углу на плечиках уже который месяц висел пыльный мундир. Ну, что такое мундир? Старый военный или гражданский пиджак с эполетами, галунами, нашивками и блестящими металлическими пуговицами.
Полгода назад они купили десяток мундиров у отставного генерала. С мундирами всегда тяжело. То ли они настоящие, то ли они театральные. То ли как бы настоящие, но сделанные для какого-то ретро парада. Скажем 1912 год в память о 1812. Швы должны быть ручные, а не машинные, да как их отличишь? Мог быть и натуральный мундир, попавший после семнадцатого года в театр, где он ветшал, его чинили, перешивали эполеты с других мундиров, галуны с третьих, в общем, чёрт разберёт.
Все мундиры потихоньку разошлись, этот задержался. Со всеми кое-как разобрались, с этим нет. Что это за чудо, не знал никто. У Андрея были знакомые в высоких кругах Эрмитажа. Сходил туда пару раз. Некое чрезвычайно высокопоставленное лицо, специалист как раз по военной амуниции посмотрел, подумал, сказал, что не знает. Его помощник, помоложе, попроще, потолковей и готовый взять деньги за помощь, тоже не справился. Нет, сказал он, это не мундир, это чёрт его знает, что такое. Такая сборка, что в жизни не разберёшься.
Так мундир и завис на плечиках. Продавать, не зная, что продаёшь, Андрей не хотел, да и предложений не поступало.
Чугуевский антиквар медленно по кругу обошёл кабинет. Все вещи увидел, ни до одной не дотронулся, ни о чём не спросил. Внимательно изучил спящего Мыша, но промолчал и тут. Наконец, дошёл до дверей, до выхода. Ну, что ж, приятно было пообщаться. Заходите к нам ещё.
Чугуевец сделал шаг назад и, уже наполовину выйдя из кабинета, вскинул правую руку, уставив палец на пиджак на плечиках, и тихим ясным голосом спросил:
— Сколько стоит этот шведский камергерский мундир с финскими кавалерийскими обшлагами и русскими пехотными пуговицами?
Всё спуталось в голове у Андрея Леонидовича. Махно, важное лицо из Эрмитажа, поддёвка, Чугуев, сапоги. Что-то надо было сказать, он ляпнул, первое, что пришло в голову: тысячу долларов.
— Я возьму, но хочу получить триста за консультацию. Итого, семьсот. Устроит?
Он отсчитал семь сотен, Константин понёс мундир паковать. Антиквар пожал Андрею руку, попрощался и вышел из кабинета.
— А где картина?
Это проснулся Мышь.
— Уже уехала. Продали.
— Жалко. Я бы за неё шестнадцать дал.
Андрей вышел в туалет — самое тихое место.
— Женя, здорово. Ну чего, картину продал.
— Да кому её продашь? Да ещё креста этого все пугаются. А что у тебя клиент нашёлся? Бери обратно за двенадцать.
— Одиннадцать.
— Состоялось.
— Ты далеко?
— Десять минут.
Андрей вернулся в кабинет. Мышь не спал и внимательно смотрел на пустой стул.
— Картина сейчас будет. Давай деньги считать.
