Михаил Хлебников
Главный редактор «Дружбы народов» организовал свою небольшую Следственную комиссию, «доверив» ей принятие непростого решения. В комментариях к своим дневникам Бушин вспоминает: «Двоякодышащий Сергей Баруздин куда-то исчез и поручил парторгу Валентину Оскоцкому, явившемуся в редакцию после ВПШ, и ответственному секретарю Александру Николаеву разделаться со мной.
Они позвали меня в кабинет главного.
Сашка молчит.
А этот архимарксист допрашивает: «Как же это вы, будучи членом редколлегии?.. Признаёте свою вину?» Но у меня позиция твёрдая: повесть напечатали в журнале без обсуждения, даже без прочтения членами редколлегии. А в ней ворох разного рода чепухи, которую, выходит дело, я одобряю, поскольку моё имя стоит на обложке журнала. Они своё, а я своё. Словом, пишите, говорят, заявление об уходе по собственному желанию, а то хуже будет. Не стал я торговаться, не стал упираться, видя рожу супермарксиста. На другой же день подал «Прошу освободить с 9 ноября 1969 года», то есть сразу после октябрьских праздников. Так нет же! Гипермарксист настоял на освобождении с 6 ноября. Двух дней праздничных не пожелал уступить».
Нужно сказать, что несомненное благородство в такой ситуации проявил Окуджава в отношении своего проигравшего противника. Увидев Бушина в ресторане ЦДЛ, он пригласил того за свой столик и за бутылкой армянского коньяка согласился с замечаниями и придирками бывшего сотрудника журнала «Дружба народов». Так завершился первый акт этой литературной драмы.
Семидесятые для Окуджавы и Бушина начались хорошо. Привычным образом «Посев» в 1970 году выпустил книгу советского писателя «Два романа». В её состав ожидаемо включили «Бедного Авросимова». Кроме того, впервые был напечатан роман Окуджавы «Фотограф Жора». Последняя вещь – эксклюзив. Написанный в середине шестидесятых, роман не издавался в Советском Союзе. Собственно, в книге он опубликован во второй раз. Впервые он появился на страницах журнала НТС «Грани» в 1969 году. Судя по всему, именно в те самые недели, когда и разворачивался скандал вокруг статьи Бушина в «Литературной газете». Любопытно, что вместе с романом Окуджавы в том же № 73 «Граней» напечатана пьеса Солженицына «Олень и шалашовка». «Фотограф Жора» посвящён Москве, теме памяти, репрессий тридцатых годов. Жаль, что Бушин по известным причинам не смог откликнуться на выход второго романа Булата Шалвовича. Там также встречались симпатичные образы и детали. Не претендуя на лавры Владимира Сергеевича Бушина, приведу лишь один пример, так, для затравки: «Какие-то тени метались в облаках пыли, воздевая белые руки».
Нужно сказать, что с «Гранями» и с «Посевом» в целом у писателя сложились крепкие отношения. Как бы сказал условный Юлиан Семёнов: был налажен устойчивый конспиративный канал связи. Уже в 1995 году, когда «Грани» отмечали пятидесятилетний юбилей, к ним в качестве многолетнего автора обратился Окуджава: «В пятидесятые годы попал мне в руки этот маленький запретный плод, и жизнь моя перевернулась. Я стал учиться по-новому мыслить, я начал с горечью понимать, что я раб, а надо быть Человеком. Этот маленький журнал постепенно стал средством борьбы.
Да, это была борьба, но не только с советской властью, а за излечение наших душ и нашего сознания».
Полагаю, о том, что Окуджава самостоятельно и отнюдь не гомеопатическими дозами проходит курс лечения, компетентным органам было хорошо известно. Каковы последствия выхода солидного томика прозы писателя во враждебном «Посеве»? Они не заставили себя ждать. В 1971 году в серии «Пламенные революционеры» выходит новый роман Окуджавы «Глоток свободы. Повесть о Павле Пестеле». Серия возникла в 1968‑м в недрах «Политиздата», полное название которого – «Издательство политической литературы ЦК КПСС» – должно было, наверное, как минимум насторожить борца с советской властью, вставшего на путь выздоровления. Но при близком знакомстве с серией становилось как-то легче, ибо обнаруживалось, что среди его авторов в хорошем, почти товарном количестве присутствуют такие же «Человеки». Назову только тех из них, кто впоследствии эмигрировал: Аксёнов, Гладилин, Войнович, Поповский, Ефимов. Участие в проекте преследовало именно политическую задачу. «Полузапретные» авторы отрабатывали/получали повышенный гонорар за «идейность сочинений» и демонстрировали тем самым свою хотя бы временную политическую благонадёжность. Большой популярностью серия среди читателей не пользовалась. Она была попросту скучной.
Отмечу, что свой гонорар Окуджава в большей степени получил, чем отработал. Содержательно «Глоток свободы» почти полностью совпадал с «Бедным Авросимовым». Главные изменения коснулись названия и мест, отмеченных в статье Бушина. Так, несчастный возок наконец обрёл колёса и сказочным в духе «Золушки» образом превратился в бричку. Увы, движение вскоре застопорилось. Возникла небольшая проблема. Слишком мало в тексте отводилось места собственно Пестелю. А если учесть, что общение Авросимова с «вострушками» и «нимфами» протекало на территории публичного дома, то ситуация складывалась щекотливая. Редакторы просили дополнить и исправить, автор упорно отказывался. Интересный выход из непростой ситуации нашёл главный редактор серии «Пламенные революционеры» Владимир Новохатко. Пересказывать не буду, лучше приведу замечательный отрывок из его мемуаров: «Пришла пора размышлений на извечную тему: что делать? Не сразу пришла идея, но когда пришла, я позвонил Окуджаве и пригласил его к себе домой, благо, что наши дома стояли почти рядом (тогда мы жили неподалёку от метро «Речной вокзал»). Он пришёл, и я с большим трудом уговорил его написать жалобу на меня в ЦК КПСС».
Обращение в высокую партийную инстанцию постоянного автора журнала «Грани» и издательства «Посев» возымело последствия. Книгу одобрили, попросив Окуджаву сделать лишь косметические изменения. Но жалоба есть жалоба, и «самострелу»-редактору пришлось в качестве партийной нагрузки взять на себя роль литературного секретаря. Из дневника Новохатко: «Разозлил меня на днях Окуджава. Начали мы смотреть замечания, а он глядит этак через плечо и только пальцем тычет туда, где надо исправить. Я правлю карандашом, он говорит: «Нет, не так! У вас есть резинка?» Я беру резинку, протягиваю её ему, а он встаёт и начинает ходить – не желает унижаться до такой мелкой работы, как правка собственного текста…»
Издательство в очередной раз нашло неожиданное, оригинальное решение, призванное решить проблему того, что даже в обновлённой версии книги маловато собственно декабристов и самого полковника Пестеля. У романа появилось предисловие, написанное доктором исторических наук, рассказывающее читателям о том, что они в «Глотке свободы» не смогут увидеть. Со всей возможной тактичностью учёный говорит о некоторой содержательной ограниченности романа: «Вряд ли можно требовать от художественного произведения всестороннего очерка мировоззрения главного героя повести или хотя бы его социально-политических взглядов. Это большая и трудная задача, с которой ещё не справились философы и историки…»
Предисловие оканчивается ударно: тремя подряд идущими цитатами из Ленина, включая бессмертное школьное: «Страшно далеки от народа…» Крепко, солидно, благонадёжно. Но в то же время не без нотки отчаяния.
Ещё раз: один и тот же роман Булата Окуджавы в книжном виде выходит сначала в главном антисоветском эмигрантском издательстве, а затем в главном политическом издательстве Советского Союза. Как видите, и самолечение может приносить свои замечательные универсальные во всех смыслах плоды. У нас есть с чем сравнить подобный феномен. И поможет в этом сам журнал «Посев». В № 9 за 1980 год помещён большой материал по поводу смерти Высоцкого. Среди прочего в тексте говорится следующее: «Уже несколько лет мы хотели дать в нашем журнале подборку песен Высоцкого с таким, может быть, немного нескромным заголовком «Высоцкий в рубриках «Посева». Не дали: у Владимира Семёновича и без публикаций в таком «махрово антисоветском» журнале отношения с «начальством» в Москве были далеко не идеальными».
Из сказанного следует, что отношения Окуджавы с «начальством» можно без преувеличения считать «идеальными»…
Этот же самый 1971 год и для изгнанника из «Дружбы народов» сложился достаточно удачно. Издательство «Молодая гвардия» тиражом в сто тысяч экземпляров выпустило в свет книгу Владимира Бушина «Ничего, кроме всей жизни. Страницы жизни Карла Маркса и Фридриха Энгельса». Сам автор назвал её «небольшой, но приличной книжечкой». Ещё двадцать лет назад, в 1950 году, такое издание служило наглядным свидетельством высокого положения писателя. Признание идеологическое совпадало с профессиональным статусом. В 1971 году подобные книги не вызывали «ничего, кроме скуки», пополняя ряды никем не читаемых биографий, пыльных ритуальных жизнеописаний. Какие-то деньги, конечно, они приносили, но не более того. Книга Бушина заканчивалась символической сценой возвращения молодого Ленина в Россию после краткого заграничного путешествия с целью поклонения «марксистским мощам»: «Эта двадцатидвухдневная поездка показала, что не только родственники и любимая ждали Володю, не только петербургские товарищи-социалисты ждали Старика, не только рабочие-кружковцы за Невской заставой ждали Фёдора Петровича – нет, его ждали не только близкие, знакомые, хорошо известные ему люди, которых можно легко пересчитать, его, Владимира Ульянова, ждали также сотни, тысячи и миллионы далёких, совершенно незнакомых, неведомых ему людей. С великим нетерпением ждала Ленина Россия».
О том, ждали ли «товарищи-социалисты», «рабочие-кружковцы», да и вся Россия «Володю», историки спорят до сих пор. Но вот по критику Владимиру Бушину отечественная литература точно не скучала…
Зримый конфуз с одновременным выходом одной и той же книги Окуджавы в двух неблизких по духу издательствах заставил всё же как-то отреагировать. В «Литературной газете» от 29 ноября 1972 года появилась статья с бодрым названием «Фальсификаторы в роли «благодетелей». В ней говорится о том, что наши идеологические враги, среди которых значатся «срывающиеся до истерического визга передачи разного рода радиоголоса», стремятся совершить невиданное и неслыханное: «Извратить как историю всей нашей литературы, так и творчество того или иного современного писателя, смысл и направленность его произведений». Набор извращений включает в себя снабжение произведений советских авторов тенденциозными предисловиями и комментариями, а также рекламную шумиху вокруг обезображенных книг-калек. Утверждается, что советские писатели не испытывают ничего, кроме презрения к подобным ухищрениям. Доказательством тому выступают два письма, помещённых после статьи. Приведу тексты без упоминания фамилий. Вот первое: «С удивлением узнал, что моя повесть… издана в ФРГ на русском языке. Эта повесть, дорога мне она, как и все мои книги, написана по заказу советского издательства и в первую очередь для советского читателя. Поступили сведения, что белоэмигрантская пресса, выдёргивая отдельные цитаты и искажая смысл повести, использует мою книгу в целях, совершенно далёких от литературы. Я возмущён подобной провокацией. Мои книги не имеют ничего общего с политической игрой недругов нашей страны».
Теперь вторая отповедь: «В течение ряда лет некоторые печатные органы за рубежом делают попытки использовать моё имя в своих далеко не бескорыстных целях.
В связи с этим считаю необходимым сделать следующее заявление: критика моих отдельных произведений, касающаяся их содержания или литературных качеств, никогда не давала реального повода считать меня политически скомпрометированным, и поэтому любые печатные поползновения истолковать моё творчество во враждебном для нас духе и приспособить моё имя к интересам, не имеющим ничего общего с литературными, считаю абсолютно несостоятельными и оставляю таковые целиком на совести их авторов».
А сейчас вопрос. Какой из этих авторов через четыре года покинет страну и отправится на один из радиоголосов, чтобы в эфире присоединиться к тому самому «срывающемуся визгу»? Логика подсказывает, что первое письмо написано человеком, стремящимся сохранить себя в качестве советского писателя. Отсюда и возмущение в адрес «белоэмигрантской прессы» и «недругов нашей страны». Второе письмо – набор уклончивых и размытых слов, нечто похожее на песню из популярного советского сериала той эпохи: «Если кто-то кое-где у нас порой…» Отвечаем. Первое письмо принадлежит Анатолию Гладилину – коллеге Окуджавы по замечательной серии «Пламенные революционеры». Второе – самому Окуджаве. Возникает стойкое ощущение, что популярного поэта и романиста попросили просто что-то написать, поставив своё имя. А в ответ Булат Шалвович в очередной раз задал вопрос по поводу резинки. В мемуарах Анатолия Гладилина рассказывается о том, как сочинялись «покаянные письма»: «Не знаю, что ему обещали, но он тоже согласился писать письмо в «Литгазету». Мы встретились, договорились об общей тональности писем и условились, что нюансы отшлифуем по телефону. Мы перезванивались, обсуждали и корректировали фразы, а трубка резонировала так, как будто все прослушки ГБ подключили к нашим телефонам».
Не знаю, насколько Анатолий Гладилин обладал музыкальным слухом, но «тональности» «покаянных писем» при чтении явно диссонируют.
Напомню, что всё названное происходило в 1972 году – именно тогда выходит то самое историческое постановление ЦК КПСС по поводу литературной критики, с которого мы начали разговор. Кажется, что в такой ситуации Владимир Бушин должен был страдать лишь от нехватки времени, не успевая написать все заказанные статьи и рецензии для многочисленных газет и журналов. У него, как мы убедились, явно отсутствовали нездоровая тяга к «необоснованным комплиментам» и «примиренческое отношение к идейному и художественному браку». Да, критик активно печатается в одном из отечественных журналов и даже получает его премию. Правда, речь идёт о таком издании, как «Советская женщина». Хороший, достойный журнал, но для литературного критика всё же не слишком подходящий.
Почему всё складывалось таким странным образом? Партия и ведущие литературные издания призывали авторов к активности, заняться критикой в прямом и переносном значении, не бояться пусть резких, но справедливых оценок. А профессиональные Зоилы упорно предпочитали уклоняться от своей нелёгкой работы. Часть объяснений сводится к тому, что литературное сообщество в начале семидесятых пришло в состояние внутреннего и внешнего равновесия. Количество пишущих вроде бы соответствовало издательским возможностям, планы уверенно верстались на пять лет вперёд, писателей «по справедливости» выстраивали в очередь. А вот здесь и начиналась банальная социология. Получившие «признание народом» авторы естественным путём получали преимущество: право на внеочередное издание, переиздание, выпуск избранного, двухтомника, трёхтомника… А кто выступал в качестве голоса этого самого «народа»? Советские критики. Солидная хвалебная рецензия или статья превратилась в «текстовый капитал», обладавший не только гонорарным потенциалом для его автора. Редактор журнала или газеты, на страницах которых печатался критический отклик, также включался в систему взаимных, порою изощрённо перекрёстных благодарностей. «Приятельские и групповые пристрастия» – предмет грозного, но исторически беспомощного партийного постановления – возникли не сами по себе.
Достаточно быстро у отечественных критиков выработалось понимание: безликая хвалебная рецензия всегда лучше ярко написанного ругательного текста. В подобной ситуации лишь характер и темперамент стояли на пути соглашательства с духом времени. Владимир Бушин обладал такими личными свойствами. Они и не давали ему возможности превратиться в нормального советского критика, а толкали на путь свободной охоты. Беда в том, что быстрые ноги и крепкие челюсти не гарантировали знатной добычи. Критика не устраивали мелкие призы. Можно разнести дебютную книгу, допустим, молодого ярославского прозаика, но никакого ощущения победы это не давало. Настоящая дичь расхаживала совсем рядом, на расстоянии прыжка. Проблема в наличии непреодолимого забора. Ни одно издание не рискнуло бы печатать разнос уважаемого автора в исполнении Бушина. Иногда критик срывался в хулиганство. Из позднего интервью: «С властью я не задирался, но, кстати, когда вышла «Малая Земля» Брежнева, я увидел: ну, это не он писал, а какие-то люди, даже называли этих людей, и там много несуразностей, ошибок, неточностей… Книга ценная, но она не виновата, что её потом ставили в один ряд с книгами Льва Толстого. Я написал большое письмо, адресуясь лично к Брежневу, конечно, понимая, что до него это не дойдёт, а попадёт в руки того, кто это писал. Много там ошибок было, начиная с даты самой обороны».
Письмо сочиняется весной 1978 года, в нём отмечаются 25 ошибок и фактических неточностей в тексте «Малой Земли». Заодно критик зачем-то вспомнил новогоднее обращение Генерального секретаря 1974 года. В нём он обнаруживает досадную перекличку с речью Черчилля 1941 года. Всё это похоже на желание обратить на себя внимание, попытаться завязать «разговор поэта с царём». Но Владимир Сергеевич явно не был Александром Сергеевичем. Всё чаще Бушин вспоминал вопрос, заданный ему Солженицыным в начале семидесятых: «Что делаете для будущего?» Сам Александр Исаевич прекрасно знал, что он делал и для чего. Для критика же неприятный вопрос автора «Одного дня Ивана Денисовича» с каждым днём, годом приобретал всё более мрачный глубокий смысл. Нормальное вроде бы для действующего литературного критика желание сказать нечто важное и слышимое всеми сталкивалось с отсутствием площадки.
Продолжение в следующем номере
