Михаил Хлебников
Продолжаем публикацию цикла литературно-исторических очерков Михаила Хлебникова. Второй материал – о конфликте между Владимиром Бушиным и Булатом Окуджавой.
Советская литература семидесятых – начала восьмидесятых годов производит странное впечатление. Одновременное расширение пространства допустимого уравновешивалось фактическим отсутствием того, что мы называем литературным процессом. Важнейшая его часть – полемика по поводу современных писателей и их творчества, неизбежно ведущая к борьбе за иерархию, оказалась вынесенной за пределы официальной литературной жизни. Редкие отклонения от нормы вызывали почти религиозный ужас и воспринимались как вторжение хтонического начала в размеренную, пусть и несколько сонную жизнь советского литературного мира. Одно из них связано с именами популярного тогда барда и вечно начинающего романиста Булата Окуджавы и его верного критика Владимира Бушина.
Говоря о событиях полувековой давности, следует начать со ссылки на весьма примечательный документ с ностальгическим для кого-то названием «Постановление ЦК КПСС о литературно-художественной критике», принятый 21 января 1972 года. Начинается он весьма благостно с признания того факта, что творческие союзы «направляют активные усилия на реализацию указаний XXIV съезда КПСС о повышении уровня литературно-художественной критики». Текущее состояние дел характеризуется с помощью крайне удачной словесной формулы «намечен ряд мер». Оптимистический прищур в будущее маскирует факт отсутствия чего-то именно сегодня. Об этом говорится уже во втором абзаце: «Однако состояние критики пока не отвечает в полной мере требованиям… культуры в коммунистическом строительстве». Затем следует удивительно трезвый пассаж, касающийся литературной практики: «Публикуемые рецензии нередко носят односторонний характер, содержат необоснованные комплименты, сводятся к беглому пересказу содержания произведений, не дают представления о его реальном значении и ценности».
Объяснения тому давались разные: от указания на философскую ущербность критиков до признания негативной роли дружбы с одновременным обозначением негативного влияния субъективизма: «Многие статьи, обзоры, рецензии носят поверхностный характер, отличаются невысоким философским и эстетическим уровнем, свидетельствуют о неумении соотносить явления искусства с жизнью. До сих пор в критике проявляются примиренческое отношение к идейному и художественному браку, субъективизм, приятельские и групповые пристрастия».
Предлагаемые пути решения проблемы ожидаемо содержат рекомендации «укрепить ленинские принципы партийности», обратить внимание на «развитие традиций марксистско-ленинской эстетики», не забывать о «борьбе с чуждыми взглядами и концепциями». Из практических советов обращает на себя внимание призыв к созданию массового литературно-критического журнала. Последнее оказалось самым лёгким в исполнении. Уже в следующем 1973 году возобновился выпуск «Литературного обозрения», издание которого было остановлено в 1941 году. На этом реализация постановления и окончилась. Всё остальное сводится к откликам в печати. Они различались только формальным авторством: рабочие, колхозники и доктора филологических наук писали примерно одним и тем же языком, что служило ярким и убедительным свидетельством несокрушимой монолитности советского общества.
Колхозников из Ставропольского края тревожат приятельские отношения между критиками и писателями: «Нередко рецензент выступает в печати не потому, что у него возникла потребность высказаться, а скорее всего, из стремления похвалить знакомого автора. Для этой цели подбираются самые красочные эпитеты, наиболее удавшиеся строки и умышленно замалчиваются отрицательные стороны художественного произведения. Подобная критика, разумеется, ничего, кроме вреда, не приносит».
Нередко авторы вступают в заочный диалог. Академика Храпченко тревожит отсутствие ярких произведений на тему рабочего класса: «Очень важный недостаток советской литературы последнего периода, и не только последнего, – слабое освещение жизни рабочего класса, который, как хорошо известно, является ведущей силой нашего общества. О рабочем классе создано и создаётся немало произведений. Но чаще всего они невысокого художественного качества. Произведения, находящиеся на уровне большой темы, на уровне требований читательской аудитории, появляются сравнительно редко».
Рабочий А. Шевякин из того же Ставропольского края предлагает вернуться к истокам и заново перечитать роман Горького «Мать»: «Думаю, что критики основательно разобрали этот роман, и много написано фундаментальных работ об этом произведении социалистического реализма. Кажется мне, что о такой книге бедных мыслями статей, беглых рецензий просто не могло быть написано. Хорошая книга – это основа для серьёзной критической работы.
Я думаю, напиши писатель замечательную книгу о рабочем классе, то, наверное, не появится пустых рецензий на страницах наших газет и журналов. А вот обратное бывает».
Время показало, что «обратное» не только бывало, но продолжает себя неплохо чувствовать спустя и десятилетие после «исторического постановления». В июле 1981 года «Литературная газета» опубликовала статью Александра Кондратовича – многолетнего заместителя Твардовского в «Новом мире» – «Меньше одного процента…» В ней приводятся данные за 1977 год. Из 591 литературной рецензии отрицательных было только 3. Конечно, можно сказать, что так оптимистично критики встретили славный шестидесятилетний юбилей Октябрьской революции, но радости большой такие рекордные показатели не вызывают. Трудно спорить с критиком, сделавшим печальный, пусть и с оговорками вывод: «Кто же спорит, в нашей критике делается много положительного, о чём немало уже и писалось, и говорилось. И вполне справедливо. Но мы вдруг робеем и немеем, когда дело доходит до наших недостатков вообще в литературе и в критике в частности. Давайте честно признаемся, с серостью-то мы почти не боремся, серьёзного заслона ей никакого не ставим».
Горькую оценку хочется чем-то подсластить, вспомнив, что буквально за два года до публикации Кондратовича такой заслон неожиданно появился. Но судьба заградотряда оказалась откровенно печальной. Речь идёт о знаменитой статье Владимира Бушина «Кушайте, друзья мои, всё ваше», посвящённой роману Булата Окуджавы «Путешествие дилетантов». Как и многое в русской литературе, этот конфликт имеет свою непростую и многое объясняющую предысторию.
Репетиция скандала состоялась ровно за десять лет до основного события. К концу шестидесятых Окуджава неожиданно обращается к большой исторической прозе. Он пишет роман «Бедный Авросимов», посвящённый восстанию декабристов. Роман был напечатан в трёх номерах «Дружбы народов» в 1969 году. Он являлся первым опытом автора в большой прозе. До этого в 1961 году на страницах знаменитого альманаха «Тарусские страницы» печаталась повесть Окуджавы «Будь здоров, школяр!», ставшая основой сценария фильма Владимира Мотыля «Женя, Женечка и «катюша» (1967). Фильм оказался «полузапретным», с трудом пробивал себе дорогу на экраны кинотеатров.
«Полузапретность» – уникальный маркер советской культуры того времени. Им наделялись писатели, режиссёры, художники, которые, с одной стороны, не отторгались властной системой, а тем более не подвергались каким-то видимым для общества репрессиям. Но публичное мнение с энтузиазмом искало подтверждения статуса «гонимого». В качестве таковых воспринималось, например, «оскорбительное неприсуждение» «страдальцу» той ли иной крупной премии или звания. Конечно, в этом прослеживается определённая непоследовательность: репутация настоящего творца не нуждается в подтверждении со стороны официоза. Напротив, следуя вольнолюбивой логике, нужно признать, что награда может служить знаком нравственного падения или, по крайней мере, готовности художника к компромиссу. С другой стороны, «полузапретностью» наделяли тех, кто уже обладал определённой известностью. Туда с улицы не брали. Поэтому отказ от жёстких репрессий, когда в качестве критического отклика использовался типовой приём с участием ночного воронка и подписания дрожащей рукой протокола с признательными показаниями о многолетнем и плодотворном сотрудничестве с польской разведкой, вынуждал градуировать систему воздействия на строптивца. Можно было изъять из издательского плана книгу или отказать в съёмке фильма. Но ведь и можно предложить нечто, всех устраивающее, – тот самый компромисс. И все остаются при своих интересах…
Да, можно было доиграть до конца, постоянно поднимать ставки и в итоге демонстративно «порвать с системой». Так поступил другой известный правдолюб с гитарой – Александр Галич. Но тут многое зависело от характера и темперамента. У Булата Шалвовича, несмотря на южные корни, хватало выдержки и некоторого здорового безразличия, чтобы не дать обстоятельствам загнать себя в угол. Помимо этого он достаточно рано примирился с тем, что он – большой талант. Да, шестидесятники, особенно на публике, любили играть в гениев, но всякая игра всё же предполагает относительность. Окуджава относился к себе серьёзно. Осенью 1969 года Юрий Нагибин делает характерную запись в своём «Дневнике»: «Булат избалован известностью, при этом неудовлетворён, замкнут и чёрств. Мне вспомнилось, как десять лет назад он плакал в коридоре Дома кино после провала своего первого публичного выступления».
Неудовлетворённость, говоря языком учебников литературы, может легко привести к конфликту личности с внешней средой. Идеологический каркас советской культуры в известной мере гарантировал неизбежность противостояния «творческой личности» и «власти». А предпосылки для того, чтобы войти в клинч с системой, у поэта имелись весомые. Библиография Окуджавы отсылает нас к весьма нетипичным для советского автора 60–70‑х годов изданиям. В 1964 году в Москве и Тбилиси выходят две его поэтические книги: «Весёлый барабанщик» и «По дороге к Тинатин». Неплохой год. Но имелась ещё одна книга: сборник «Будь здоров, школяр!», содержащий и стихи, и прозу. А вышел он в примечательном издательстве «Посев» – официальном органе Народно-трудового союза. Среди «антисоветских эмигрантских организаций» НТС в Советском Союзе считался самым враждебным и агрессивным. «Посеву» Окуджава пришёлся по душе. На следующий год последовал перевод на немецкий язык. А уже совсем скоро – в 1966 году – неутомимый «Посев» выпускает ещё одну книгу советского писателя. Сопровождается она вступительной статьёй Наталии Тарасовой со звонким названием «Булат Окуджава – современный Баян». Из названия уже ясно, что автор мыслит исторически широко и смело, открывая в безвестном создателе «Слова о полку Игореве» прародителя певца Арбата и виноградной косточки. Не обошлось и без политической составляющей: «Успех Окуджавы поражает и оскорбляет партийных догматиков. Вряд ли могут они признаться, что секрет его таится не только в поэтическом и музыкальном таланте Окуджавы, но и в удивительной способности поэта выражать в своём личном творчестве общероссийские настроения, стремления и чаяния».
По поводу «Будь здоров, школяр!» автору предисловия есть так же что сказать: «Повесть эта – не только правдивая картина дней Второй мировой войны, но и достойный памятник павшим на полях сражений российским детям, преступно спровоцированным советской властью идти добровольцами на фронт, в то время как тысячи здоровых и взрослых мужчин, прикрываясь «бронёй», отлично отсиживались в своих эвакуированных за Урал партийных и иных учреждениях».
В 1968 году – всего лишь за год до публикации романа «Бедный Авросимов» в советском журнале «Дружба народов» – «Посев» печатает следующую книгу Окуджавы «Проза и поэзия». Создаётся впечатление некоторого странного равновесия: эмигрантские издания составляют чуть ли не половину всех книг писателя. Если вспомнить, что в 1966 году Окуджава подписывает письмо в защиту Синявского и Даниэля, то его «политический портрет» приобретает явную законченность. Напомню, что летом 1968‑го последовала вынужденная реакция Советского Союза на события в Чехословакии. Напряжение на внешнеполитическом контуре предполагало ужесточение внутренней политики, прежде всего в культурной сфере. В подобной ситуации завершение работы над романом должно было стать началом длинного и мучительного хождения по редакциям и издательствам. В нашей же ситуации произошло иное. Последняя точка в романе поставлена летом того же исторического 1968 года. Первая же часть «Бедного Авросимова» вышла в апрельском номере «Дружбы народов» следующего года. Учитывая специфику журнальной работы, следует сказать, что роман пошёл сразу с колёс. Редакцию «Дружбы народов» возглавлял Сергей Баруздин, державшийся «средней линии» и не склонный к каким-то политическим демаршам. Бушин много позднее неоднократно вспоминал о том, как роман попал в редакционный портфель: «Работая в журнале «Дружба народов», я написал о его прозе статью. Был главным редактором Сергей Баруздин – он и сообщил мне, что Окуджава дал свою повесть «Бедный Авросимов», будем печатать. Я говорю: «Серёжа, очень хорошо, но давай сперва почитаем, посмотрим, что там да как». До сих пор он был в прозе новичком и снискал известность лишь как автор песен – была только повесть «Будь здоров, школяр!» А тут вдруг проза побольше да ещё и о XIX веке. Я предложил рассмотреть, а он: «Да чего смотреть? Печатаем!» А так как имя-то известное и популярное, он растянул на три номера».
Формально Серёжа рисковал, отдавая текст в печать практически без обсуждения. Но риск оказался оправданным. Единственным пострадавшим от публикации романа Булата Окуджавы оказался его яростный отрицатель Владимир Бушин. К тому времени критик сменил множество мест работы: «Литературная газета», «Литература и жизнь», «Молодая гвардия». Его высшее внешнее достижение – руководство литературной редакцией «Московского радио», вещавшего для зарубежных слушателей. В большинстве случаев Бушин уходил с работы не по доброй воле. И это не связано с какими-то политическими скандалами. Бушин умел и любил говорить обидную правду или то, что он считал таковой. В качестве объектов он выбирал не политических или партийных деятелей – законную, можно сказать, обязательную мишень для творческого сословия, а предпочитал разбираться с собственными коллегами по литературному цеху. В общем-то, он занимался своей профессиональной деятельностью. Говоря высоким языком, его субъективность преодолевала любые границы и демаркационные линии между теми или иными литературными группами и группировками. Сложность характера подкреплялась устойчивой симпатией к спиртному, также способствовавшему приступам правдолюбия. Впрочем, Владимир Сергеевич умел себя останавливать, оставаясь прежде всего действующим автором. Из интервью Татьяны Бушиной, жены критика: «Володю литературная публика не любила. Ни патриоты, ни либералы. Всем от него доставалось – и своим, и чужим. И все боялись на язык ему попасть».
Бушин отработал в «Дружбе народов» пять лет. В какой-то мере журнал стал для него тихой гаванью, но пиратская вольнолюбивая натура взяла своё. Настало время повысить градус мотивированной нелюбви. Прежде всего у тех, рядом с кем трудился сам критик. Он подводит идейную основу под выступление против публикации в собственном журнале: «Под журналом стоит моё имя, у меня множество возражений, а они не учитываются, я имею полное моральное право выступить. И пошёл я в «Литературную газету», там был такой Миша Синельников. Он спрашивает: «Как так? Вы же там член редколлегии!» Я говорю: «Миша, моральную сторону я беру на себя, вас это не касается». Они её напечатали».
Решение было принято, и 8 октября 1969 года «Литературная газета» напечатала статью Бушина «Удобности производить революцию». Для того чтобы несколько смягчить впечатление от текста критика, редакция обратилась к известному историческому романисту Георгию Шторму, выступившему в качестве адвоката «Бедного Авросимова». Газетная рубрика «Два мнения об одной книге» традиционно помогала уравновесить крайности высказываний. Само выступление Бушина начинается с издевательского пересказа предисловия к журнальной публикации романа. Его автором являлся главный редактор «Дружбы народов» Сергей Баруздин – прямой и непосредственный руководитель Бушина: «В предисловии сообщается, что Б. Окуджава пишет стихи и киносценарии, повести, пьесы, книги для детей, а также песни сочиняет и сам их поёт. Признаться, я не сразу понял, зачем нужна эта информация. Потом разобрался: ею нас, читателей, заботливо приуготовляют к тому, чтобы новый жанровый бросок Окуджавы – роман, и притом исторический, – мы встретили как факт естественный, закономерный и даже неизбежный».
Думаю, что автор прекрасно понимал «закономерные» и даже «неизбежные» последствия подобного зачина, поэтому не ограничивал себя в дальнейшем излишней дипломатичностью высказываний и уклончивостью в оценках. Критик обращает внимание на то, что роман, посвящённый декабристам, перенасыщен женскими персонажами. И ладно, если бы это были жёны борцов с самодержавием. Увы, большинство «нимф» и «вострушек» относится к категории лиц с низкой социальной ответственностью. Подобное сближение следует признать кощунственным. Но главный удар пришёлся не по «идейной стороне произведения» – традиционному объекту скучновато-правильных рассуждений советских критиков. Бушин переключился на то, что называется техникой и культурой письма. Практически без комментариев, что усиливало эффект, он приводит выписки и цитаты из романа Окуджавы: «С большими подробностями оглядел гостиную…», «камень не до конца свалился с души…», «забил набат…», «как мы служим долгу, так и он нам платит…», «рана, словно ничто её не брало, саднила», «сердце свело от страха…», «падай в охапку к нему…», «тряхнул ладонью о ладонь…», «вьюга кожу на лицах не сворачивала…», «отполовиненные бокалы…»
Явная неосведомлённость романиста о бытовой стороне русской жизни XIX века позволила автору статьи пройтись частым гребнем по страницам «Бедного Авросимова». И тут результат оказался также впечатляющим: «Подполковник Ентальцев уезжал… Возок стоял на самой дороге. Ноги лошади утопали в пыли».
С ощутимым удовольствием критик кротко объясняет автору, что «возок» – вид зимнего транспорта на полозьях.
Альтернативный взгляд на роман Окуджавы, высказанный Штормом, оказался не слишком убедительным. Само название статьи – «История принадлежит поэту…» – полностью отражает её содержание. Всё сказанное сводится к тезису: «Автор так видит». Впрочем, заскучавший читатель мог обратить внимание на стилистические провалы защитника начинающего романиста, странным образом перекликающиеся с выписками пристрастного критика: «Хронологические рамки романа строго ограничены: это примерно 1825–1861 годы».
Завершает свой разбор Шторм выводом одновременно и пафосным, и каким-то беззащитным в своей наивной простоте: «Роман написан необычно, талантливо, очень искусно. Это взволнованный рассказ о «маленьком человеке» в вихре истории, о долге, чести, служении народу, верности идее и мужестве».
«Верность идее и мужество» пришлось демонстрировать самому Бушину. В основе сюжета романа Окуджавы – наблюдения писаря Следственной комиссии за ходом допросов декабристов. Парадоксальным образом Бушину пришлось сыграть роль Пестеля, которого обвиняли в государственной измене и подготовке свержения самодержавия. Из воспоминаний Валентина Оскоцкого: «По тем временам случай беспрецедентный, ни в какие ворота: с резкой критикой журнала выступает его сотрудник. И не пятая спица в колеснице, а член редколлегии, который печально наставляет недалёкого главного редактора, учит его уму-разуму: подменил-де принципиальную литературную политику беспринципным приятельством, одобрил порочный роман, впал в идеологическую ересь».
Продолжение – в следующем номере
