Тяжесть последнего в мире сюжета

Артём Ушканов

* * *

кинозала алые кресла

нам стали местами силы

в них можно сидеть – это плюс

люстры страшат тишиной – поменяли на астры

теперь вечный август в помещении, своего рода капсула времени

в кресле читаю Цветаеву, вслух смеюсь

на экране фильм о месте злачном, месте дачном

велосипедные колёса спицами ткут пространство летнее

…и весла след – лёд, длённый в лето на правах льна

теперь пухом удумал порхать

как будто дел нет других…

других дел здесь действительно нет

лишь до осени дни считать

да причитать о том как плох в сравнении с этими кадрами

всякий стих

Леонид Негматов

* * *

Рассветных птиц прося потише цокать

и прикрывая форточку с утра,

я каждый день твой пробую на локоть,

как воду в детской ванночке. Пера

и пуха у чертей всегда в избытке.

Твоя печаль размера оверсайз

всегда с тобой по принципу улитки,

и если жизнь пролаяла: «Равняйсь!» –

ты ровненько сливаешься с природой,

но я тебя, к несчастью твоему,

всегда найду. Охотничьей породой –

нет, не горжусь. Я гавкаю во тьму,

распугивая звёзды и прохожих,

способных потревожить твой покой.

А ты во сне пасёшь коровок божьих

над васильковой смальтовой рекой.

Василий Нацентов

* * *

Пахнет дождём:

не водой, а вином домашним,

веткой, отцветающим мхом апрельским.

Тёмное время – с пятницы на субботу,

с субботы на воскресенье.

Страшно.

И разделить это время не с кем.

гулкое и пудовое

раздави меня как жука

что мне делать здесь

если исчерпаны возможности языка

Вот она тяжесть

последнего в мире сюжета.

Зацвели абрикосы. Небо низкое.

Холодно. И ни одной пчелы.

Но мы, оказывается, переживём и это.

Мирослава Бессонова

кошачий остров

ты не смотришь матчи по футболу,

по ночам не караулишь нежить,

не катаешь финики по полу.

зверь притихший, как тебя утешить?

я звонила лётчикам, над Осло

пролетавшим, над Индокитаем,

узнавала про кошачий остров:

был ли найден, был ли обитаем?

но гудками отзывалась трубка

раз за разом, прежде чем исчезла.

спи. пока тебе кроватью – куртка,

вовремя не убранная с кресла.

схваченный когтями сон упитан

и подобен рыбе-звездочёту.

пусть покажет, что в себе таит он

и какая жизнь идёт по счёту.

Дарья Ильгова

* * *

К.А.

Что представляет собой человек

unius libri.

Сердце в полтела короткий свой век

носит колибри.

Катит душа эта птичья сполна

тёмные воды.

И ничего не имеет она,

кроме свободы.

Нам же в сравнении выдал Сизиф

жалкие крохи.

Только в поднятии тяжестей сих

мы неумёхи.

Предпочитаем свободе морей,

зелени ветки –

прочность родства

и надёжность цепей,

золото клетки.

Что пожелать я могу на краю

сонного царства –

только победы в неравном бою,

только бунтарства.

Только свободы от этой тоски

и от приличий.

Жить, подчиняясь

не нормам людским, –

правилам птичьим.

Агнесса Перлова

* * *

от сердца моего

любая боль

отскакивает мячиком

не плачь

не плачь

он точно не утонет

и я не утону

плечо болит

и ноет

шея

слезь

нас много здесь

нас слишком много здесь

как на ладони

смешных

и глупых

маленьких

букашек

не страшно

только

как-то неуютно

под прицелом

вот это поворот

вот это твист

завис-

шее признание

на вдохе

скажи мне,

что такое хорошо

и почему так плохо?

и почему

сегодня

в небе

облака

из сахарной

глазури

кто сможет надкусить?

постой

все вольные ветра несут нас в Мури-

но,

как будто в Мурино – покой.

Майка Лунёвская

* * *

прохладный выдох травы вечерней

сверчащий хор в пересохшем горле

рекѝ ольшàнки

в пастушьих сумках

тяжёлый ветер

ложится сумрак

а стебли клонит к земле не хор ли

пары полоской вдали чернеют

(когда не вышло – не значит плохо)

деревья сбились к воде как стадо

вспорхнут синицы и снова сядут

рукав реки закатав по локоть

я шла на дно глубину потрогать

Ксения Август

* * *

А я из снов не вырасту никак,

а я никак не дорасту до быта,

по двадцать лет моим ученикам,

а кажется, что мне недавно было,

мне было двадцать с чем-то сорных лет,

им было десять диких и цветочных,

и всё цвело и пело на земле,

и всё росло, я помню это точно,

и я росла и вглубь и над собой,

и выросла, и стала просто взрослой,

и больше их судьба с моей судьбой

не связана и ждёт иного роста,

а я не жду, уже иная я,

я ничего не жду, но помню, помню,

как в звонкой тишине звучал рояль

под пальцами их детскими, как полно,

как наливался тёплым звуком день,

и воздух выпивался весь из зала,

как вместо них я погибала здесь,

на этой сцене, как я воскресала,

теперь же каждый звук давно допет,

их каждый звук:

небесный, звездопадный,

но все ещё мне чудятся в толпе

чужих детей их бабочки и банты.

Артём Рагимов

Разговор со смертью

Ты как-то слишком

держишься за жизнь.

Зачем всё это было, брат, скажи?

Родился, рос, любил, окончил школу,

Пил пиво, водку, дрался по приколу

И покурить ходил за гаражи.

Гляди-ка, появляется роса

И солнышко встаёт, жужжит оса –

Но всё не для тебя, как в старой песне.

Давай со мной, там всяко интересней,

Чем в этом поле слушать голоса

Вороны, для которой ты – обед,

Парней, которым девятнадцать лет,

В окопах, для которых я не внове.

Теперь ты замерзаешь в луже крови,

Кого-то ждёшь, но смысла в этом нет.

Чего ты улыбаешься, дурак?

Подумай: я пришла не просто так.

Давай быстрей молись своей Матроне.

Ты, книжно выражаясь,

в красной зоне

И до зелёной не дойдёшь никак,

Но лихо приближаешься к черте.

Я заберу тебя скорей, чем те,

Которые ползут сюда на брюхе

С носилками и ловят оплеухи

На безымянной этой высоте.

Солдат распределяют по частям,

А после собирают по частям.

Ты жил в кредит, гони мои проценты!

В тебе, собака, веса целый центнер,

Так что не слишком радуйся гостям.

Напрасно ты торгуешься с судьбой…

А, впрочем, надоело, чёрт с тобой!

Пошла арта – лечу на их опорник.

Увидимся, о тленного поборник!..

И Смерть ушла с закатанной губой.

Степан Султанов

* * *

Не высказать его, не умолчать:

Не гром, не рокот –

шум автомобильный,

Трамвайный грохот,

блики на асфальте;

Вселенная плывёт сюда рывками,

Как водомерка, как венок, скользящий

В июле, в свете – ночь ещё не скоро –

По узкой речке, в зарослях, где мелко;

Святой Антоний здесь остановился,

Чтобы у кромки преклонить колено

И заглянуть в глаза стрекозам, рыбам,

Пока гроза притихла за холмами

И воробьи купаются в пыли.