Тюльпаны в степи полыхают

Мой род

              Памяти отца – Боваева Кука Онкоровича

Я из рода свирепой волчицы,

«Чон» зовётся моя родня,

Здесь очерчены строго границы

Между «можно» и строгим «нельзя».

Предавайся безудержной страсти,

Но достоинство, честь береги.

Достигая всесильной власти,

О корнях своих память храни.

Пусть в кармане твоём ни гроша,

Не услышишь упрёков:

                   «Ты – нищий»,

Оставалась бы щедрой душа,

Удостоишься почестей высших.

Говорят, будто всё, кроме камня,

По зубам всем, кто родом из «Чон»,

Оседлать можем всех, но не волка,

Чтит волчицу наш род испокон.

Да, мой род Чоном – волком зовётся,

Но добрей и родней не сыщу,

Если в жизни мне туго придётся,

Я за помощью к Чонам пойду.

Мне внушает не страх – восхищенье

Этот серый разбойник степной,

Что его пред людьми прегрешенья,

Коль бесстрашен красавец лихой.

Жизнь свою я сверяю по Чонам,

Слово данное ценится здесь.

Родовым, наивысшим каноном

Лишь достоинство будет и честь.

Отчий дом

Тюльпаны в степи полыхают,

А я в городской суете.

Полынью курганы вздыхают,

Сжимается сердце в тоске.

Поверив какому-то чуду,

Приеду в родное село,

Мне больно – чужое повсюду,

Бурьяном наш двор занесло.

И вязы у дома печальны,

Сиротство и им предалось.

Нет мамы, и нет больше тайны,

С которой всему здесь жилось.

Стою у калитки, пытаясь

Найти хоть частичку тепла,

К холодным стволам прижимаюсь –

Они позабыли меня.

Когда-то здесь пелось, мечталось,

И пахло парным молоком,

И счастье меня дожидалось

За каждым соседним углом.

Без спросу мне сыпал в тетрадку

Шальные стихи звездопад,

Манил, уводил спозаранку

В пушистый свой рай снегопад.

Давно здесь не крашены рамы,

Радушный наш сгорбился дом.

Здесь всё говорит мне – нет мамы,

С вдыхающим жизнь теплом.

Сайгаки

Вы помните степные миражи –

Великолепие неведомых миров,

Пленяли взор, манили витражи –

Из марева создания Богов.

С тоской гляжу в степное далеко,

Там горизонт кричит мне – всё ушло

В миры другие, где душа жива,

Где связь с Богами всё ещё сильна.

Я помню день, когда вожак сайгачий

В то марево народ свой уводил,

Он понимал – становится незрячим

Весь род людской.

Он злобу затаил.

Их провожали юные глаза…

Щемило грудь – уходят навсегда…

Непрошеной туманила слеза

Мои глаза.

То – юность, но тогда…

На Старца Белого несметные стада

Не поднимались руки у людей.

И оставались чистыми всегда

Пред степью, как пред матерью своей.

Вы посмотрите – миражи ушли,

И эхо не услышите. Увы…

Сайгаков нет.

И степь грустней, грустней,

Лишившись своих гордых сыновей.