В райском саду тишина бездыханна

Благовещение

В душе растекается тихий покой.

Вливается в келью луч солнца.

Горит шелковистая нить под рукой,

Лишь мерно скрипит веретёнце.

Припомнился Деве лазурный завет,

Что явится миру – Спаситель.

По келье рассыпался розовый свет

Пожар вдруг объял всю обитель.

Мария вздыхает, сомнений полна

Аль, может такое – быть былью?

Архангела зрит пред собою она,

Над ней распростёршего крылья.

И слух ей прорезала звонкая песнь,

Пусть стлала глаза поволока...

«О, Радуйся Ты благодатная днесь,

Обретшая благость у Бога!»

Мария смутилась, «То это аль нет,

О чём нам отцы предвещали?»

Ланиты пылали как маковый цвет

С плеч тёмные косы спадали..

Шумел за окном тиховейно камыш

В нескошенных нив позолоте.

А Ангел вещал: коли Сына родишь,

Иисусом – Его наречёте!

Запомни Мария, Он будет велик,

Чтоб в вихре веков быстротечных

Он власти верховной на небе достиг

И правил землёй бесконечно!»

«Как это случится? Что кроме молитв,

Я знаю,.. прослыв недотрогой?» –

«Не бойся, Дух Святой тебя осенит,

Поверь, всё возможно для Бога!»

Мария вздохнула: «Я Божья раба,

Пусть как говоришь, так и будет!

Приемлю смиренно, ведь наша судьба

Пылинка в ветрах Божьих судеб».

Крещение

Меня крестили в тёмном храме,

В мерцанье розовых лампад.

И фрески, выцветшие в раме,

Сияли из простертых врат.

Я помню тихий плеск купели,

Три ангела в тени ветвей,

С тех фресок радужно глядели,

В скрещеньи голубых лучей.

В руках у ангелов был посох,

Он предвещал, что жизнь есть путь

Но было радостно и просто,

Молиться, не вникая в суть.

Что отступлюсь от светлых истин,

Не знал, не ведал я тогда,

И вновь постигну радость жизни,

Под ношей чёрного труда

Крылатый ангел гас в тумане,

Но в память врезалось одно,

Как бестревожен был я в храме,

В его завернутый крыло.

И проходя под крышей пыльной,

С которой золотится крест,

Я вспоминаю звон кадильный,

И крыльев переливный всплеск.

Милосердный самарянин

Кроны пальм протяжно шелестели.

На земле стелились мягко тени,

И звенели бурь песчаных лютни.

По пустыне брёл усталый путник.

Уж рельеф стен древних Иерихона

Показался за гористым склоном,

Как к нему пристали злые тати

И, глумясь, с него сорвали платье.

Весь в пыли, стеная от обиды,

Он лежал истерзанный, избитый.

Зноем дня безжалостно палимый,

Он взывал о милости, но мимо...

Шёл левит в эфоре ярко-красном

И священник с взором безучастным.

За Евфратом гор теснились груды,

И брели сутулые верблюды.

И калилось солнце рдяной медью,

И секло лучей нещадной плетью.

Лишь один средь глинистых долин

Снизошёл к нему самарянин.

Струпья он перевязал бинтом,

Умастил их маслом, и вином.

На осла страдальца усадил

И в гостиный дом сопроводил.

И, вручив владельцу медный грош,

Поручил: «Коль больше ижденёшь,

Я втройне воздать тебе потщусь

И верну, как только возвращусь!»

С гор срывались крики диких коз.

День протёк. И всех терзал вопрос:

Кто же ближний впавшему в беду?

Кто проникся жалостью к нему?

Пусть же всякий совесть вопросит:

Кто он, злой священник иль левит?

Будет ль тронут болью он чужой,

Обходя несчастных стороной?

Может быть, попустит скорби Бог,

Будем мы лежать в пыли дорог,

Будет жечь нас солнца жаркий блин,

Но придёт ли к нам самарянин.

Если прежде ко страдальцам мы,

Бессердечны были и черствы.

Марфа и Мария

Дева сидела у ног Иисуса,

Слушая, как шелестели слова.

Не понимая светло ей иль грустно,

Только на сердце цвела тишина.

Юркая мышка в углу пробежала,

Вздрогнула «Ах!», вспомнив сумрак речной.

То, как руками камыш раздвигала,

Если за клюквой ходила с сестрой.

Там тишина плавно сердца касалась,

Чувства маня к неизбывной мечте.

Белой лягушкой луна распласталась,

На розовеющей тихой воде.

Вдруг Он сомненья мои разгадает?

Острым копьём взор пронзает насквозь.

Как безмятежно на плечи спадают,

Пряди каштановых ломких волос.

В душу как воск льются тёплые речи.

Благостно как слушать голос Его!

Вечер зажёг уже лунную свечку,

И осветил в тёмной нише окно.

На пол легли кружевные узоры.

Как ты глупа дорогая сестра,

Сядь со мной рядом, и скоро не скоро,

В сладкой беседе дождёмся утра.

В райском саду тишина бездыханна,

Только внимай словесам и смотри.

Голос Его, и щемящий, и странный,

Будет звенеть до вишнёвой зари.

Вспомни, родная, как клюкву мы ели,

Как раздышалась на воле душа.

Он, ты вглядись, розовей, невечерний,

И не сравнится с Ним шум камыша.

Что за забота? ... Любезная вьюха

Звонкий час пробил, пора не пора!

Слышишь как ландыши с майского луга,

Эхом звенят в гулком сердце слова.

Аравийская лисица

Вереницы верблюдов брели по холмам

Под разящими стрелами знойных лучей,

И как змеи ползли по звенящим пескам

Кипарисы по глади песчаных зыбей.

Между бархатных дюн шапки красные роз

Здесь цвели кое-где. Утомлённый феллах

В миску молча налил молоко диких коз

И поставил её в неподвижных кустах.

Он на жухлой траве спать ложился ничком

А наутро шёл к миске пустой и вздыхал:

— «Снова Бог ночью выпил моё молочко!»

И однажды монах его речь услыхал.

Он к нему подошёл и в угрюмой тоске

За наивность и глупость его укорял:

«Ты пойми, не нуждается Бог в молоке!

Им питаются звери, спускаясь со скал».

Предложил он вдвоём притаится в кустах

И стеречь до утра. Плыл туман далеко.

И увидел в ночи удивлённый феллах

Как лисичка лакала его молоко...

Листья пряных олив колыхал ветерок,

И пурпурной зарёй вдруг окрасился дол

«Да, теперь вижу я, то что это не Бог!»

Он печально вздохнул и в лачугу побрёл.

А монах шелестя пыльной рясой своей,

Удалился в обитель Луксорских отцов.

Но увидел среди монастырских дверей

Светоносного ангела с гневным лицом.

Взор его как рубин раскалённый пылал

Его голос, гремел: «Ты презренный монах,

Нынче ночью горячую веру отнял,

Что носил как свечу в своем сердце феллах.

Знай же! Знай! Бог, взирая на сердце его,

Его скромную жертву всегда принимал

И в пустынную весь, чтоб утешить его,

Невозбранно лисичку в ночи посыл!».

Потрясённый упал, на колени монах

Долго жаркие слёзы текли из очей.

И как змеи ползли во бескрайних песках

Кипарисы по глади песчаных зыбей.