Жанр подвигает к сотворчеству

Первая книга Игоря Волги­на о Достоевском вышла более двадцати лет на­зад, и сегодня его обширные ис­следования жизни и творчества писателя не перестают быть вос­требованными. Самого Волги­на регулярно можно увидеть на книжных выставках, где с неиз­менным успехом проходят пре­зентации его трудов – в этом году, например, встреча с пи­сателем состоялась на летней «Красной площади», где в центре внимания оказались выдержав­шие очередное переиздание «Ро­диться в России» и «Пропавший заговор». Работы Волгина, поль­зующиеся большим авторитетом в академической среде, сумели также заинтересовать и далёко­го от науки массового читателя.

Интересно, что самой пер­вой книгой стал «Последний год Достоевского» – рассказывать историю великого писателя Игорь Волгин начинает с конца. В каком-то смысле это можно назвать лейтмотивом всех его литературоведческих изыска­ний: мы уже знаем о Достоев­ском достаточно много, нам ещё предстоит узнать о нём немало, но как бы там ни было – мы всё начинаем с конца. В «Последнем годе» Волгин затрагивает тему, которая будет занимать его ещё долгое время, а именно – отно­шения Достоевского и русской революции. Он задаётся вопро­сом: знал ли писатель о дея­тельности своего соседа – чле­на исполнительного комитета «Народной воли»? И, выстраи­вая свою гипотезу, делает услов­ное допущение – «Допустим, что Достоевский никогда слыхом не слыхивал про своих соседей…», которое перерастает в следую­щую мысль: «Он об этом не знал. Но мы-то знаем. И в силу этого знания смерть Достоевского – независимо от её конкретных причин – озаряется неожидан­ным многозначительным смыс­лом». Этот принцип, лежащий в основе жизнеописания любо­го известного человека, в слу­чае с Достоевским особенно важен для понимания: о каком бы периоде жизни писателя мы ни читали, для нас он уже великий. «Братья Карамазовы» написаны – это знание заложе­но в фундамент представлений о Достоевском любого совре­менного читателя, и иногда оно позволяет нам увидеть связь там, где на первый взгляд её нельзя и предположить. Но иногда всё же необходимо от этого знания абстрагироваться.

Зачем читать биографии? На этот вопрос можно отвечать по-разному, из наиболее оче­видного – чтобы больше узнать о человеке. О том, когда он родился и чем прославился? Всё это можно узнать из энцикло­педической статьи. Биографии же призваны бороться с про­блемой куда более сложной, чем недостаток информации о вели­ком человеке, – с недостатком в нём человека. Используем здесь вошедшее в моду слово «забронзоветь», которое обыч­но применяют к личностям, чьё величие настолько несомненно, что предполагать за ними чело­веческие привычки, склонно­сти и пороки уже даже как-то несолидно. Хорошо написанная биография – что выгодно отли­чает её от сенсационных статей, сконцентрированных, как пра­вило, только вокруг уже упомя­нутых пороков, – способствует разрушению «бронзового» слоя и явлению из-под него живого лица. У которого кроме торже­ственности от осознания своего величия обнаруживается мно­жество самых разнообразных выражений.

Игорь Волгин справляется с задачей «снятия бронзы», и то, как он это делает, заслуживает особого внимания. В «Пропав­шем заговоре», рассказывающем о событиях переломного момен­та в жизни Достоевского – о слу­чившемся на Семёновском пла­цу, – сказано следующее: «Он пережил свою смерть – и вер­нулся оттуда, откуда не возвра­щался никто. Он переступил чер­ту – и назад уже не мог явиться таким, каким был прежде». Эта же мысль сквозит и в «Родиться в России», в главе об ошеломи­тельном успехе первого романа и последовавших за ним гонени­ях: «Он писатель неустоявший­ся: он пребывает в движении. Направление этого движения (к «Преступлению и наказанию», к «Бесам») неразличимо для тех, кто лишён возможности тайком заглянуть в ответ».

Ещё в «Последнем годе» отка­завшись списывать все проти­воречивые стороны характера Фёдора Михайловича на эпи­лепсию («В поведении Досто­евского есть моменты, которые можно назвать структурными: они вытекают из общего пси­хического склада его личности, и болезнь здесь играет лишь роль катализатора»), Волгин придерживается той же пози­ции и в остальных своих кни­гах. Его Достоевский «всегда был склонен драматизировать свои обстоятельства». Он пада­ет в обморок перед светской красавицей на одном из приё­мов (на каком именно, перед кем и почему – автором проведено целое расследование, которое позволяет читателю узнать кое- что занимательное не только о Фёдоре Михайловиче, но и об обстановке, его окружающей) и пишет брату до неловкости восторженное письмо на вол­не своего успеха. Да, выносить на общественный суд такие личные стороны жизни своего героя бывает подчас сложно, и Чувствительный Биограф (как с самоиронией называет себя Волгин) так и норовит «сгла­дить» острые углы и добавить «художественности» прозаич­ным моментам.

Например, рассказывая об одном из самых сильных потря­сений юности Достоевского (о гибели знакомой ему девочки от надругательства взрослого мужчины) и развенчивая свя­занный с этим миф, Чувстви­тельный Биограф настоятельно пытается подменить знаком­ство «детской влюблённостью»… Но тут же с едва заметной иро­нией отмечает «дружбу скрыт­но тяготеющего к социальным низам ребёнка с представитель­ницей утеснённых сословий» и тем самым отбивает у читателя интерес к обеим версиям.

Развенчание мифов – вообще очень важная часть исследова­тельской деятельности Волгина, как и непосредственно литерату­роведческая работа. Внимание к процессу становления лично­сти Достоевского позволяет авто­ру показать читателю те события и впечатления, которые в даль­нейшем станут истоками буду­щих великих идей и романов. Прототипы «бесов», существо­вавшие бок о бок с героем в тече­ние всего дела петрашевцев, Белинский и князь Мышкин, тема сектантства, крайне зани­мавшая Достоевского, и её отра­жение в ранних повестях и позд­них романах, дальнейшая судьба Алёши Карамазова – читателю будет над чем подумать и о чём поспорить. Тем более что фор­мат, в котором написаны книги, сам по себе к этому располагает.

Ещё одна характерная черта книг – обилие исторических документов в конце каждой главы. Поначалу это может несколько дезориентировать читателя, особенно привык­шего к «описательным экскур­сиям» по чужой жизни – фор­мату, бесспорно, динамично­му, в котором биограф берёт на себя роль единственно осведом­лённого, периодически ссыла­ется на те или иные источники. А особенно заинтересованных просит проследовать в конец – прямиком к библиографи­ческому списку, обратиться к которому после многочасовой «экскурсии» никто не спешит. Волгин же буквально с порога устраивает для своих читате­лей богатый «фуршет» – цита­ты из источников, так или ина­че упомянутых в тексте, можно найти в конце каждой главы. Хотите самолично взглянуть на архивные документы? Вот вам выписки. «Послушать» современников описываемых событий? Дневниковые записи и фрагменты личных перепи­сок к вашим услугам. Автор не просит верить ему на слово и не настаивает на том, что выдви­нутая им теория единственно верная – читатель располага­ет теми же источниками, что и автор, и приглашается к раз­мышлению. «Имея перед собой подлинные свидетельства, он, читатель, волен предложить собственную версию: жанр подвигает к сотворчеству», – пишет Волгин во вступитель­ной статье к «Родиться в Рос­сии», в которой этот самый жанр определён им как «жизнь в документах». Конечно, есть соблазн вспомнить Микелан­джело с его методом «отсекать всё лишнее» и задаться вопро­сом, что именно посчитал «лиш­ним» автор книги и, как след­ствие, отсёк? Но и здесь следует признать, что о мнении своих оппонентов Волгин не умалчи­вает и, идя наперекор сложив­шейся литературной традиции, достаточно ясно излагает при­чины расхождений.

Так что, закрыв книгу, чита­тель остаётся во всеоружии. Он знает достаточно и может вынести свой вердикт: эпохе, описанию которой в некото­рых книгах уделено внимания едва ли не больше, чем «цен­тральному герою»; историче­ским и литературоведческим изысканиям автора и ему самому. Хочется логически продолжить – и Достоевскому. Но не будем. Сколько о нём ни читай, он всё равно остаётся где-то там – недосягаемый, но определённо живой.

Юлия Шпитонкова

Игорь Волгин. Последний год Достоевского / Предисл. Дмитрия Лихачёва. – М.: Издательство АСТ: редакция Елены Шубиной, 2017. – 780 с. – 1000 экз. – (Игорь Волгин. Сочинения в 7 томах).

Игорь Волгин. Пропавший заговор. Достоевский: дорога на эшафот. – М.: Академический проект, 2017. – 869 с. – 1000 экз. – (Игорь Волгин. Сочинения в 7 томах).

Игорь Волгин. Родиться в России. Достоевский: начало начал. – М.: Академический проект, 2018. – 749 с.– 1000 экз. – (Игорь Волгин. Сочинения в 7 томах).

P.S. На днях в санкт-петербургском издательстве «Нестор-История» вышла четвёртая книга семитом­ного собрания сочинений Игоря Волгина – «Ничей современник. Четыре круга Достоевского».