САЙТ ФУНКЦИОНИРУЕТ ПРИ ФИНАНСОВОЙ ПОДДЕРЖКЕ ФЕДЕРАЛЬНОГО АГЕНТСТВА ПО ПЕЧАТИ И МАССОВЫМ КОММУНИКАЦИЯМ.

От перекрестка к перекрестку

18.11.2019
От  перекрестка к перекрестку Беседа с писателем и музыкантом Софией ЭЗЗИАТИ.

Памяти друга и коллеги

13.11.2019
Памяти друга и коллеги 40 дней как ушел давний сотрудник «Литературной газеты», замечательный фотограф Евгений ФЕДОРОВСКИЙ.

Уникум

06.11.2019
Уникум Лев АННИНСКИЙ как явление.
О том, «каким он парнем был», вспоминает Александр НЕВЕРОВ.

Позывной: Москвич (часть вторая)

15.11.2019
Позывной: Москвич (часть вторая) Продолжаем публиковать фрагменты записок русского добровольца – московского предпринимателя, отправившегося летом 2014 года на войну в Донбасс.

Во тьме грядущих новостей

09.11.2019
Во тьме грядущих новостей Стихи Нины ЯГОДИНЦЕВОЙ отличаются не только тщательной отделкой, но и пронзительной лиричностью.

Все равно продолжается жизнь

02.11.2019
Все равно продолжается жизнь Евгений СТЕПАНОВ не только поэт, но еще и редактор. А также издатель. И это не могло не отразиться в его стихах.

Мастер-класс главреда "Литгазеты" Максима Замшева на Пушкинфесте

Смотреть все...

На крыльях золотого дракона

19.11.2019
На крыльях золотого дракона Документалист из Сочи Виктор ТЕРЕНТЬЕВ победил на Международном кинофестивале в «Королевстве Счастья».

Встреча российских и армянских ученых

18.11.2019
Встреча российских и армянских ученых В Москве отметили 150-летие Комитаса и Ованеса Туманяна.

«Вы здесь ходите по золоту…»

16.11.2019
«Вы здесь ходите по золоту…» Юрий МАРТЫНЕНКО о 70-летии писательской организации Забайкалья.
  1. Какие разделы Вас больше привлекают в «Литературной газете»?

Мигранты и демография

17.11.2019
Мигранты и демография Приезжие отнимают рабочие места у коренного населения, отмечает журналист и редактор Павел ПРЯНИКОВ.

Запад им поможет

11.11.2019
Запад им поможет О комичном «Форуме свободной России» в Литве высказывается Андрей ПЕСОЦКИЙ.

Профессор о профессоре

05.11.2019
Профессор о профессоре Иван ЕСАУЛОВ размышляет о природе русофобских высказываний Гасана ГУСЕЙНОВА.

Чертополох. Заметки о жизни и литературе - Сообщения с тегом "литературоведение"

  • Архив

    «   Ноябрь 2019   »
    Пн Вт Ср Чт Пт Сб Вс
            1 2 3
    4 5 6 7 8 9 10
    11 12 13 14 15 16 17
    18 19 20 21 22 23 24
    25 26 27 28 29 30  

Делай, что должен?..



Любимые авторы. Кадзуо Исигуро.
*   *   *
Кадзуо Исигуро родился 8 ноября 1954 в Нагасаки. Когда ему было 6 лет, семья эмигрировала в Англию. Окончил Кентский университет по специальности "английский язык и философия", магистр гуманитарных наук.

    Его предыдущие романы, например, "Остаток дня" или "Безутешные", на мой взгляд, не вызывают сильных эмоций. При всей холодной отточенности стиля в духе английской классики 19 века, они просто скучны, может быть потому, что отличаются спокойным и отстранённым взглядом персонажей на мир в любых обстоятельствах. Но такой подход к ситуациям в книге "Не отпускай меня…" просто шокирует, и в этом контрасте сюжета и стиля заключается часть успеха книги. Речь идёт об интернате Хейлшем, где воспитывают детей-клонов, чтобы потом взять у них донорские органы. Дети рисуют, играют, увлекаются иными детскими забавами. Директор интерната, хотя от неё немногое зависит, пытается по-своему помочь питомцам, хочет доказать миру, что у них есть душа. Ведь общепризнано утверждение, что у клонов не может быть души. Директор устраивает выставки рисунков учеников, заставляя задуматься об их трагической судьбе.

    Повествование ведётся от лица девушки Кэт, которая, прежде чем также лечь на операционный стол, работает помощницей оперируемых. Она наблюдает, как сначала разбирают "на запчасти" её подругу Рут, а потом бойфренда Томми. Самое чудовищное в том, что ребятам внушили естественность происходящего. Читая, ожидала, что главная героиня хотя бы попытается бежать со своим возлюбленным, обречённым на гибель. Писатель-европеец разрешил бы ситуацию по-своему – его персонажи взбунтовались бы, не смирившись с судьбой живых запчастей, но герои Исигуро, с его буддистским менталитетом, воспринимают свою судьбу как неизбежную работу на благо общества. Для них предназначение заключается именно в самопожертвовании. Учительница Люси безапелляционно объявляет детям: "Если мы хотим, чтобы вы прожили достойную жизнь, надо, чтобы вы запомнили как следует: никто из вас не поедет в Америку, никому из вас не стать кинозвездой. И никто из вас не будет работать в супермаркете – я слышала на днях, как некоторые делились друг с другом такими планами. Как пройдёт ваша жизнь, известно наперед. Вы повзрослеете, но до того, как состаритесь, даже до того, как достигнете среднего возраста, у вас начнут брать внутренние органы для пересадки. Ради этих донорских выемок вы и появились на свет. Вас растят для определенной цели, и ваша судьба известна заранее. Помните об этом".

    На взгляд читателя – это безнадёжность, на взгляд персонажа – неизбежный ход событий жизни, когда одна часть общества внушает другой, что быть использованными – почётный удел; одни рождены, чтобы неизбежно пожрать других и жить, наслаждаясь здоровьем и комфортом. Рут – подруга главной героини, по собственному признанию, "чувствовала, что так и должно быть. В конце концов, нам же положено ими становиться, правда?" Термины "выемка" и "завершил" бесстрастно определяют ампутацию и смерть соответственно.

    "И люди долго предпочитали думать, что все эти человеческие органы являются ниоткуда – ну, в лучшем случае выращиваются в каком-то вакууме. Как бы ни было людям совестно из-за вас, главное, о чём они думали, – чтобы их дети, супруги, родители, друзья не умирали от рака, заболеваний двигательных нейронов, сердечных заболеваний. Поэтому вас постарались упрятать подальше, и люди долго делали всё возможное, чтобы поменьше о вас думать. А если всё-таки думали, то пытались убедить себя, что вы не такие, как мы. А раз так, ваша судьба не слишком важна".

    Не напоминает ли это нам о том, как периодически кое-то начинает объявлять недочеловеками людей иной расы, ориентации или веры, которых можно уничтожать или преследовать на этом основании. Книга Исигуро, во-первых, о неприглядном свойстве человека презирать или ненавидеть всё, что не вписывается в рамки усреднённого мировосприятия. Люди чувствуют отвращение к Кэт и её друзьям, но используют их, чтобы выжить. Даже в рецензиях на эту книгу я читала фразы "не люди, а клоны", то есть морально общество уже готово к описанной ситуации. Возможно ли такое в реальности? Мне кажется, Исигуро, предвидя возможное развитие клонирования в этом направлении, защитил потенциальные жертвы, заставил мир заранее задуматься. Хотя для донорской процедуры на самом деле нужен будет не двойник человека, а отдельно клонированный орган, – так утверждают ученые.

    Исигуро показал нам современную цивилизацию с её потребительским отношением к ближнему, ведь уже есть не только фетальная терапия, но и использование абортивных материалов в косметике. Существует нелегальный рынок человеческих органов, изъятых у намеренно убитых людей, о чём периодически сообщает пресса. Вот в одном из российских городов пересадку органов поставили на поток, они извлекались из людей, которые были ещё живы. Биологическую смерть пациентов врачи определяли "на глазок", без экспертиз. Более того, намеренно умерщвляли бомжей, попавших в больницу.

    Но вернёмся к роману. Развлечься с помощью этой книги нельзя, но получить интеллектуальное наслаждение от освоения авторского мировоззренческого пространства можно, хотя его ландшафт и теряется в тумане безысходности. Понятие долга – в чём оно заключается? Неужели порой в готовности убивать или быть убитым? Или то и другое вместе? И насколько актуально для нашего времени античное героическое "Делай, что должен, – и будь, что будет"?..

«Не надо даже счастья...». О поэзии Бориса Рыжего.

Удивительно, что стихи Бориса Рыжего, столь естественные и безыскусные, сразу
смогли завоевать мир большой литературы. Божественная ясность — в этом сила
таланта, который бывает принят всеми, независимо от мировоззрений.
Успех Бориса нельзя объяснить ни новизной, ни оригинальностью: «Я прост, как три рубля».
Обаяние его поэзии складывается из мыслей и образов малозначительных, но
усиливающих друг друга в общей композиции. Хрупкая гармония царит в мире грубого
тусклого города и наивных чувств: «Клочок земли под синим небом // Неприторный и
чистый воздух. // И на губах, как крошки хлеба, // глаза небес: огни и звёзды.
// Прижмусь спиной к стене сарая. // Ни звука праздного, ни тени. // Земля — она
всегда родная, // чем меньше значишь, тем роднее». Куда же проще, что же проще,
а отзывается в душе.
Вековая беспричинная печаль, которая порой мучает нашего соотечественника,
толкая то ли спасти мир, то ли уйти в скит, то ли в запой, то ли умереть от
любви — счастливой ли несчастной — всё равно, озвучена им с пронзительной
ясностью и силой. И не осмыслена, не расшифрована, потому что Россию всё равно
не понять, а просто выплакана с нежностью к серым городам в фабричном дыму, к
обычным людям, к природе — чаще осенней, предвещающей стальную зиму. «Мне дал
Господь не розовое море, // не силы, чтоб с врагами поквитаться — // возможность
плакать от чужого горя, // любя, чужому счастью улыбаться».
Но там, где другой поэт проецирует свою печаль на всю страну, на общество, Рыжий
не прикрывается этими понятиями, говорит именно о себе и конкретных знакомых.
Примитивно, как в дворовой песне, но вдруг одна-две строки превращают текст в
шедевр.
Он говорит языком эмоций и ощущений, а не логических рассуждений. Мне поэзия
Рыжего напоминает ахматовскую, где что-то значит и «я на правую руку надела
перчатку с левой руки». Фрагменты впечатлений, удачно озвученные. История
обычного человека, рассказанная гением.
Он как будто понял и романтизировал своих сверстников из 90-х, расстреливавших
друг друга на бандитских разборках, без презрения став с ними в один ряд —
«земная шваль — бандиты и поэты». Думаю, потому что и выбора у него не
оставалось — это были друзья детства. Его стихи не лишены подростковой бравады,
вызова, но не кому-то старше, а кому-то благоразумнее, приземлённее,
расчётливее. Замечали вы, как лихо порой, хвастливо рассказывают знакомые о
количестве выпитого? И такое есть в стихах Рыжего. «Это пьяный Рыжий Борька,
первый в городе поэт». Думаю, и с Рубцовым Рыжего уже сравнивали: «...буду я и
каменный навеселе».
Его урбанистические пейзажи наивны, словно картины провинциального художника,
который не видел ничего красивее и может рисовать только это, но вкладывает душу
в свои работы. «…чтобы лес и река // в сентябре начинали грустить // для меня
дурака. // чтоб летели кругом облака. // Я о чём? Да о том: // облака для меня
дурака. // А ещё, а потом, // чтобы лес золотой, голубой // блеск реки и небес.
// Не прохладно проститься с собой // чтоб — в слезах, а не без».
В поэзии Бориса города столько же, сколько кладбища, а свиданий столько же,
сколько похорон. Две главных темы — любовь и смерть. Причём смерть,
рассматриваемая во всём мрачном антураже, зачастую соотносится с любовью — с
тем, что значил умерший для близких и что будет значить для них сам автор, когда
придёт неизбежное. Будут ли о нём скорбеть, будет ли он стоить сожалений и
искренних слов над могилой? «На чьих-нибудь чужих похоронах // какого-нибудь
хмурого коллеги // почувствовать невыразимый страх, // не зная, что сказать о
человеке...».
Рыжий постоянно «примеряет» на себя смерть, прокручивает варианты её: случайное
убийство, самоубийство, мирный уход в старости. Глядя на манекен в витрине,
девятнадцатилетний замечает спутнице: «Ты запомни его костюм, // я хочу умереть
в таком».
Он воспринимает смерть спокойно не оттого, что силён духом и готовит себя к ней
как самурай по совету «Хагакурэ». Это смирение человека, который знает —  будет
рано и страшно — без воли, без протеста, абсолютный фатализм. Молод для такой
мудрости с неотступной памятью о неизбежном уходе. И все в жизни случается на
фоне этой памяти — памятника в ограде, окружённой осинами. Небытие вписывается в
действительность инфернальным сквознячком, падением листьев и звёзд, эхом
траурных маршей, осознанием сиюминутности бытия. «...Пойду, чтобы в лицо так
давно // с предстмертною разлукою сроднился, // что все равно...».
Готовность отдать душу пронизывает всё в поэзии Рыжего — события, пейзаж. А
город более «смертелен», чем провинция, ибо живая природа здесь сдавлена
асфальтом и бетоном, окутана смогом. Поэзия ментального тупика среди ободранных
домов и облетевших деревьев, откуда можно уйти только вверх — по смерти. Все
промахи и преступления в тупике может оправдать только любовь.
Он часто пишет о том, как приходит к могилам друзей — каждому отдельное
стихотворение. Явление «готической» культуры на русской почве, танатофилия —
увлечение символикой смерти. На самом деле эсхатология в творчестве Рыжего имеет
тот же источник, что и мрачные депрессивные творения некоторых отечественных
классиков, где «маленькие» люди маются в беспросветности глухомани или трущоб —
российская действительность. Порой появляется человек, превращающий это отчаяние
в строки, картины, мелодии. «Попрощаться бы с кем-нибудь, что ли, // да уйти
безразлично куда // с чувством собственной боли. // Вытирая ладонью со лба //
капли влаги холодной. // Да с котомкой, да с палкой. Вот так, // как идут по
России голодной // тени странных бродяг».
В стихах Рыжего силён фатализм задворок, провинции, где знают — лучше не станет,
но может быть хуже. Впрочем, это не зависит от нас. Только откуда-то свыше — от
власти ли, от Бога… Что же остаётся — водка, случайная драка, любовь. А
настоящего счастья нет и неизвестно, в чём оно заключается. И как писал Георгий
Иванов «никто нам не поможет // и не надо помогать».
Я уеду в какой-нибудь северный город,
закурю папиросу, на корточки сев,
буду ласковым другом случайно проколот,
надо мною расплачется он, протрезвев.
Знаю я на Руси невесёлое место,
где весёлые люди живут просто так,
попадать туда страшно, уехать — бесчестно,
спирт хлебать для души и молиться во мрак.
Там такие в тайге замурованы реки,
там такой открывается утром простор,
ходят местные бабы, и беглые зэки
в третью степень возводят любой кругозор.
Ты меня отпусти, я живу еле-еле,
я ничей навсегда, иудей, психопат:
нету чёрного горя, и чёрные ели
мне надёжное чёрное горе сулят.
Лирический герой Рыжего свободен от какого-либо предназначения, цели, он как
цоевский «Бездельник», человек лишний, но не озлобленный, болтающийся по белому
свету в беспричинной печали. Внутренний смысл его стихов вполне
обывательски-общечеловеческий, ведь не считать же серьёзным протестом против
обыденности периодические уходы в хмельной дурман. Протестующий что-то
предлагает, но Рыжий не предлагает ничего. Это поэзия созерцания, не
претендующая на особую философию. Она построена на капризном перебое эмоций, на
интуиции, на случайных порывах.
«Повторяю: добрее // я с годами и смерти боюсь. // Я пройду по аллее // до
конца, а потом оглянусь. // Пусть осины, берёзы, // это небо и этот закат //
расплывутся сквозь слёзы // и уже не сплывутся назад».
Нет надежды на прозрение, просветление, преодоление. Находится и оправдание
этому:
«Зеленый змий мне преградил дорогу // к таким непоборимым высотам, // что я
твержу порою: слава богу, // что я не там...».
Не в силах преодолеть ощущение смертности он попытался полюбить его, сродниться
с ним. Рыжий смотрит на жизнь не как на осуществление надежд, а как на умирание.
«Похоронная музыка/на холодном ветру./Прижимается муза ко // мне: я тоже умру.
// Духовые, ударные // в плане вечного сна. // О мои безударные // “о”, ударные
“а”. // Отрешенность водителя, // землекопа возня. // Не хотите, хотите ли, // и
меня, и меня/до отверстия в глобусе // повезут на убой // в этом желтом автобусе
// с полосой голубой».
Я читала статьи, посвящённые последним предсмертным стихам русских классиков. А
у Рыжего всё творчество — предсмертно, всё у последнего края. Вот поэтому «не
надо даже счастья», раз счастье так хрупко, ненадёжно перед лицом Вечности,
которая всё расточит в пустоте.
У меня нет любимых поэтов, есть любимые стихи. В творчестве Рыжего тоже отмечаю
такой текст, квинтэссенцию депрессии, когда все отбрасываешь, непонятно почему,
даже руку помощи. А вот почему — в этом свобода, в этом гордыня, когда унижает
сочувствие и понимание. И сгинуть — красиво. Бессмысленный вызов романтика.
Иррациональный героизм изгоя. «Некоторые жизни созданы для того, чтобы их
прос.али…» — грубо заявляет Чарльз Буковски, для которого «лучшие зачастую
кончают самоубийством // просто, чтобы свалить // а те, кто остался // так и не
могут понять // почему кто-то // вообще хочет // уйти // от // них».
Ничего не надо, даже счастья
быть любимым, не
надо даже тёплого участья,
яблони в окне.
Ни печали женской, ни печали,
горечи, стыда.
Рожей — в грязь, и чтоб не поднимали
больше никогда.
Не вели бухого до кровати.
Вот моя строка:
без меня отчаливайте, хватит —
небо, облака!
Жалуйтесь, читайте и жалейте,
греясь у огня,
вслух читайте, смейтесь, слёзы лейте.
Только без меня.
Ничего действительно не надо,
что ни назови:
ни чужого яблоневого сада,
ни чужой любви,
что тебя поддерживает нежно,
уронить боясь.
Лучше страшно, лучше безнадежно,
лучше рылом в грязь.
И ещё сильное впечатление на меня оказал этот образ:
«Не гляди на меня виновато, // я сейчас докурю и усну — // полусгнившую изгородь
ада // по-мальчишески перемахну».
Представился мне сад-ад, где вечная поздняя осень, и на чёрных ветвях дрожат
несколько жёлтых листьев. Из тёмной глубины пахнет влажной земляной прелью, и
туда, перемахнув покосившийся трухлявый забор, уходит молодой поэт. Сад —
противоположность цветущему яркому раю.
Восприятие реальности поэтом столь беспросветно, что любое иное измерение
занимательнее. Несмотря на картины простого грубого быта, иногда возникает
впечатление ненастоящести окружающего, потому что читатель вслед за поэтом
чувствует: где-то есть действительно настоящее, вечное — в яблоневом саду рая и
за полусгнившей изгородью ада. Но не на земле, где всё до ужаса минутно,
ускользающе.
«…Воду ржавую хлещешь из крана, // и не спится, и бродишь всю ночь // коридором
больничным при свете // синем-синем, глядишь за окно. // Как же мало ты прожил
на свете, // неужели тебе всё равно?» Этот мотив — всё равно, ничего не надо,
оставьте в покое — повторяется в стихах Бориса и, наконец, утверждается его
смертью — действительно, чем дорожить, если всё так временно и хрупко.
Самоубийство — отречение от мира наоборот — не для Бога, а для другой силы.
Заметьте, известные поэты дореволюционной поры при всех депрессивных мотивах
творчества редко завершали жизнь суицидом, объяснение просто — религия
запрещает. Губя тело, страшились погубить душу. Постреволюционных поэтов это не
пугает. Мы можем рассуждать о высшем измерении, но на самом деле полагаем:
умереть — это как выключить свет... «Я часто дохожу до храма, // но в помещенье
не вхожу —  // на позолоченного хлама // горы с слезами не гляжу. // В руке, как
свечка, сигарета. // Стою минуту у ворот. // Со мною только небо это // и
полупьяный нищий сброд. // А ты, протягивая руку, // меня, дающего, прости // за
жизнь, за ангелов, за скуку, // благослови и отпусти. // Я не набит деньгами
туго. // Но, уронив платочек в грязь, // ещё подаст моя подруга, // с моей
могилы возвратясь».
Неизвестно, куда привёл бы Бориса его дар. Вряд ли поэт, весь массив текстов
которого проникнут вниманием к переживаниям реальных людей, мог увлечься
отвлечёнными стилистическими экспериментами в ущерб смыслу и сюжету. Им уже был
обозначен основной вектор творческого направления: «Не верю в моду, верю в жизнь
и смерть. //  Мой друг, о чём угодно можно петь //. О чём угодно можно говорить
— // и улыбаться мило и хитрить. //  Взрослею я, и мне с недавних пор //  
необходим серьёзный разговор //. О гордости, о чести, о земле //, где жизнь
проходит, о добре и зле».
В коротких любительских фильмах о Борисе Рыжем, где с ним беседуют, где он
читает стихи на фоне тусклой зимней природы, можно заметить, какой детской
доверчивостью, открытостью, добротой он лучится. Молодость без маски цинизма и
гордыни рано добившегося признания. Мало таких людей...
Особой загадкой для читателей и критиков стали строки «Что убьет тебя, молодой?
Вина. // Но вину свою береги. // Перед кем вина? Перед тем, что жив…». Что это
за вина? В чём причина её? Аналогичную мысль я заметила в другом стихотворении —
«И вроде не было войны»: «А жизнь, что жив, стыдом полна». Значит, настроение
это не случайно, часть философии автора. Объясняет его уход. Почему он умер: не
потому ли, что попытался взять на себя всю печаль этой земли, как берут на суде
чужую вину?

Любовь земная и небесная. (О поэзии Тимура Зульфикарова)

Философия одной из мировых религий гласит, что весь мир создан из букв. Мир – текст, бесконечно длящийся в пустоте, где подобран ритм историческим событиям и стиль человеческим судьбам. Поэзия Зульфикарова – эхо необъятного вселенского текста,   бесконечно сложной мелодии жизни.
Как декламировать Зульфикарова? Это не привычные нам стихи с короткими фразами и выраженным ритмом и это не песни в привычном нам смысле. Я вспомнила, как в детстве бабушка учила меня читать Псалтырь, акафисты – у этого напевного речитатива был свой размер, подразумевались особые модуляции голосом. Для декламации Зульфикарова нужно нечто подобное – не песня и не проза, заклинательный, молитвенный мотив. Но это молитва, преобладающие эмоции которой не уныние и раскаяние, а страстная любовь к миру и людям, духовная и чувственная, земная и небесная. Правда, менее всего мне нравятся тексты, где Зульфикаров обращается к реалиям современной России, этим заземляется его высокий стиль. Достойны ли жалкие политики того, чтобы отразиться в зеркале такого мастера? Кто помнит имена царей, при которых жили и творили Низами, Фирдоуси, Хайям? Народу памятнее их персонажи.
Лирический герой Зульфикарова – не плоский схематичный рисунок, а мыслящий  эмоциональный индивидуум, наделенный устойчивыми психологическими характеристиками. Он любит жизнь, свободу, красавиц и вино, странствия и знания. Взрослея, становится мудрецом, философом, проницательно и милосердно  взирающим на окружающих. Основная идея, та нить, на которую нанизаны сюжеты поэта – путь духовного роста человека через его детство, взросление, старость. Старость – время достижения совершенства, обретение всех чаемых знаний, когда взгляд, наконец, видит истинную суть вещей и чувств. Такая старость – то, зачем люди приходят в мир.
Но есть и вторая мудрость – мудрость младенца. Мудрость старца – плод долгих раздумий, тяжёлого опыта. Мудрость дитя – безоблачное доверие, невинность и доброта. В «Книге детства Иисуса Христа» именно о второй мудрости говорят возле Креста люди: «Он был и остался Дитя, Агнец, Младенец… Мы казнили, распяли Младенца… Мы казнили долгое непреходящее, лучезарное Детство… Мы не простили Ему, что стареем, болеем, ветшаем, рушимся, а Он остаётся Младенцем… И, как всякое Дитя, Он излучал великую беззащитную любовь, и льнул ко всем коленям и упирался в подолы всех жён и талифы всех мужей… Он любил и любит всех и ждал ответной любви, а мы любовью оскудели». И об этом же «Вход Господень в Иерусалим»: «А Он и был тридцатитрёхлетнее Дитя которого все человеки чистые как матери блаженные лелеяли ласкали провожали привечали уповали… И на Его вселенской ладони как игрушка детская лежал витал плыл весь весь пыльный еще слепой еще заблудший Иерусалим слепых могил».
Каждый служит Богу тем даром, который получил. Тимур Зульфикаров служить своим талантом, который обретает пророческую силу. Приметы индивидуальной биографии таких поэтов, редких избранников Вечности, в их творчестве вольно или невольно обобщаются до всечеловеческой парадигмы, а каждый факт и деталь превращаются в символ. Кстати, к этому стремился Юрий Кузнецов, стараясь вернуть образу поэта значение мифологическое. И Зульфикаров создал свой миф - даже в обыденной жизни он говорит столь же красиво и мудро, как герои его книг, и также знает, видит Азию и Русь, где главное для него не красота природы и величие древних памятников, а люди. Он - странствующий между этими мирами мудрец, пытающийся образумить и примирить издревле расколотое противоречиями общество.

Зульфикаров идеализирует русский народ. Он воспевает его совершенство и оплакивает его ошибки, в которых обвиняет других. Его «русский божий необъятный человек» забывает о свих бедах, о своём горе и рыдает о далёком Ираке», он светел и безупречен в глубине своей души, но сбит с пути, обманут, ограблен:  «Надо всё время твердить себе: - это мой народ! Это мой русский человек! Брат!... Мой! Мой! Мой!.. И всё русские люди – мои братья! Да! На всей огромной кишащей человеками планете, только они говорят на моём родном русском языке, и только они понимают меня, а я чую их душу, а они – мою! Если встретишь ты русского чужого человека – то полюби, обласкай, приветь, приюти его… Если ты будешь любить себя только себя и своих ближних – то умрёшь бесследно, и имя твоё умрёт, а если ты будешь любить всех людей русских, весь свой рассеянный, наивный, нежный, потерянный в адово наше Смутное время русский народ, - то будешь бессмертным», - говорит он в «Обращении к русскому человеку».  Но так же горячо и убедительно взывает и к таджикскому народу в поэме «Тысячелетний караван благородных согдийцев», написанной под впечатлением Гражданской войны в Таджикистане: «Разве букет разноцветных роз не прекраснее роз одного цвета? Разве красные, и белые, и золотые розы должны спорить и воевать друг с другом? Разве мужество кулябцев, мудрость ходжентцев, доброта памирцев, стойкость гармцев – это не наше общее таджикское богатство?... Мы – народ-дитя. Мы наивны. И в этом наша сила и слабость. Я думаю, только два народа после разгрома СССР остались наивными, доверчивыми. Это русские и таджики».
Азия Тимура Зульфикарова – арийская, носительница нордического в своём истоке духа. Поэтому в его стихах она так естественно сливается с Русью. Родина в поэзии Зульфикарова - синтез России и Таджикистана в их лучших проявлениях, существующая только в его романтическом воображении. И сам поэт в своих призывах к примирению порой наивен, так наивен человек любящий, который готов прощать и не замечать недостатки и противоречия дорогих сердцу людей и народов.

Любовь земная и небесная пронизывает сюжеты Зульфикарова. Любовь к деве, любовь к матери, страсть к познанию мудрости. Это чувство – солнечная кровь его поэзии, первозданная сила. Женские образы у Зульфикарова не просто прекрасны, они сексуальны. Их тела манят, притягивают, заставляют думать о наслаждении. Это «Тысяча и одна ночь», сочинённые философом. Борьба мудрости и чувственности и победа второй, потому что о ней говорится больше. «В реке купались, плескались атласные шелковые полунагие, а иногда вдруг и ослепительно упоительно нагие ярые девы спелотелые алчногрудые, алчногубые, алчноногие. Одна живоатласная спелоспелоспело лядвейная вышла из изумрудной реки и лоснящаяся легла на песок дремучий близ двух мудрецов жародышащая, и легла, возлегла затаенно... Козьи безвинные бездонные нагие наглые изумруды глаз ее глядели лакомо доверчиво преданно на старцев переспелых от воспоминаний».
Порой упоение страстью долженствует просто выразить чувства автора, что характерно для его ранних произведений, где на лоне природы предаются неге разные персонажи: монахи, разбойники, цари, воины, пастухи, и бесчисленные девы. Эти образы дев напоминают о богинях, они - сама победная торжествующая жизнь, к ним одержимо стремятся и нищие и облечённые властью, и юнцы и старцы. Перед ними бессильны схимники и завоеватели. От картин пасторалей автор перешёл к картинам эпическим, которые ещё предстоит расшифровывать и разгадывать через столетия литературоведам, но по-прежнему обращается к читателю через эмоции. Любовь не толкуется им только как стремление к чувственному наслаждению, это взаимопроникновение двух духовных миров, диалог характеров и событийность судеб. «Древние опьяненные суфии говорили и говорят ныне пьяно пыльно туманно на пыльных пьяных туманных дорогах, что Рай – это и есть бесконечное опьяненное Соитье совокупленье сотленье совладенье сотеченье совпаденье слиянье сотворенье мужа и жены, где Двое стали Одно, а потом Одно стало Три». Его возлюбленные – центры Вселенных, окружённые созвездиями чудес и тайных знаков, предсказанные, вдохновляющие, совершенные – девы, несущие в себе обещание материнства и вечности. Сила торжествующей женственности, которой служит лирический герой. «И кто женщину постиг?.. И женщина, жена - Коран мужей, мужчин?»
Образ матери в поэзии Зульфикарова окутывает теплом, заботой и нежностью. Мать – личность яркая, сильная и в то же время милосердная, как сама Россия. Утешительница и защитница. Её образ родственен образу Богоматери в народном представлении, которую не раз воспевал поэт: «Дивноступающая росодательная тишайшая Сошественница Богоблаженная Богородица/В дивноструящемся византийском летнем неоглядном лазурном сквозистом июньском плате-омофоре/Грядёт, плывёт царит парит в переславльском снежном дымном зимнем поле поле поле/… Матерь кого ищешь да жалеешь в вьюжном мартовском ополье поле перлов жемчугов снегов струящихся пуховых? Или стозвонный затерянный златогребень? Иль немой святой заблудший пьян народ мой?» И даже не лик Богородицы, а «Лик Бога является в лице матери склонившейся над колыбелью».
Взгляд Зульфикарова на религию отчасти близок мне – он считает, что все религии это лестницы в небо, и я думаю, что все религии – пути к одному Богу или Высшей силе.
«От Индуизма – остались Колесо сансары да радостные пляшущие боги
От Буддизма – остались вечные гимны да нирвана под древом «бодхи»
От Иудаизма – остались вечные скрижали, базары и беседы с Богом
От Христианства – остались кресты, молитвы любви и гефсиманские оливы
От Эллинизма – остались амфоры, академии и мифы
От Зороастризма – остались костры, звёзды и загробные грифы
От Ислама – остались Великая Книга в руках у Аллаха, паранджа – хранительница чистоты жен, верозащитный Меч и мужи, не боящиеся умереть за Веру…
И всё это – Ты!.. О Боже!.. О Господь необъятный мой!..
И всё это со мною… в душе моей…»
Или:
«- В России – я православный
В Азии – мусульманин
В Индии – индуист саньясин монах
В Китае – буддист
В Израиле – древний иудей
Я алчу всех вер и всех дорог…
И там где смерть застанет меня – у того храма утихнет в исходе жизнь моя»…

В поэзии Зульфикарова мирно уживаются боги и пророки, что характерно и для других крупных поэтов, которым тесно в рамках одной религии. Но у тех  увлечённость одной религией сменяет другую, как, например, у Алексея Широпаева. У Зульфикарова же боги и пророки мирно соседствуют, как бы с высоты свой мудрости взирая на враждующих во имя них человеков. И приходит понимание, что на самом деле эти высшие существа в его поэзии -  одно. «На свете есть только две партии – партия Бога и партия Сатаны» - мне показалась великолепно-лаконичной и точной эта фраза Тимура Касымовича.
Но не только монументальные полотна, запечатлевшие великих пророков, древних воителей и старинные города, создаёт Зульфикаров. Ему подвластна любая тема и становятся ярким поэтическим полотном скромные образы - «древляя родимая сиротская изба над обрывом», «тысячелетние раздумья однодневных бабочек», «заблудший дымчатый ёжик» и «ночная степь, исполненная летучих тучных звёзд». Скромный пейзаж начинает играть переливами всех красок роскошной поэтической палитры. Одно слово, заключающее в себе спектр значений, разворачивается словно бутон, превращаясь в цветок с тысячью лепестков. Псалмы и восточная поэзия Средневековья, русская народная песня и апокрифы придают поэзии Зульфикарова неисчерпаемость смыслов, красок и многозвучия. Его описания природы поражают тонкостью наблюдений, точностью деталей, изысканной пластичностью и заставляют по-новому смотреть на обыденные явления – вьюгу ли, дождь ли, степной путь или лесную чащу. «Русь безглагольная», «поле колыбельное», «податливый камыш», «колодезная ночь», «хищная пена», «невинный снег» и «алмазно-вспыльчивый ручей». Для усиления эмоций используются повторы, всесторонне, подробно описывающие одно явление. Характерная черта зульфикаровского стиля — перечисления, которыми усиливается экспрессия, энергетика текста. Они поддерживают друг друга, подталкивают, словно набегающие морские валы или катящиеся с горы камни. «Я проснулся в дымучих златоопадных златолистобойных златожелудёвых златотуманных  златоклубящихся тульских сентябрьских лесах», «пуля рьяная повальная чекистская привольно сатанинская», «в беспробудном самогонном сонном пьяном утлом древлерусском ливне», «святые холщовые льняные простодушные крестьяне-пахари».
Каждый текст Зульфикарова сплетён из множества нитей, словно замысловатый орнамент, где сложность узора заключена в рамки гармонии. Как и в библейской поэзии, основой является не рифма, не ритм, а строфа, наполненная перекличкой звуков и многослойностью смыслов. Его поэзия - сокровищница, где среди янтарей Запада, лалов Востока, жемчугов Юга и алмазов Севера таятся древние монеты с профилями забытых царей, скифская пектораль, рязанский колт с соколом и простой медный крест. Но эстетическое богатство слога не затеняет этических принципов, утверждаемых поэтом…
Не каждому понятна такая литература. Зульфикаров предлагает альтернативный путь русской поэзии - как будто после Бояна не было Державина, Пушкина, Лермонтова, и тысячи мастеров не утверждали строгости твёрдых форм построения стиха, а главным жанром осталась былина, вольная и долгая, как равнинная река, и духовный стих, философский, умиротворяющий. Он дал речи свободное течение, не ограниченное рамками размеров и рифм. Восстал против окаменевших канонов. Вы скажете, что сейчас многие пишут верлибром. Это так, но их поэзия строится не на фундаменте традиции, как у Зульфикарова, а на песке сиюминутности, тексты выдают заурядность личностей авторов, неспособность создать собственную философию, стройную систему воззрений на мир. Большинство поэтов, населяющих толстые литературные журналы, занимаются перепевом уже сказанного. Не надо подражать. Поэты, учитесь у Зульфикарова! Учитесь быть особенными, исключительными, не похожими на других.



Новости
19.11.2019

Быков отмежевался от Полозковой

Известный писатель сообщил, что никогда в жизни не дружил с нею.
19.11.2019

О книгах и о разведке

В Булгаковском Доме пройдет творческий вечер писателя и разведчика Михаила Любимова.
18.11.2019

В Петербурге продадут квартиру Пушкина

Именно в ней Александр Сергеевич написал «Капитанскую дочку».
18.11.2019

Орлуша финансирует АТО

Российский поэт признался в том, что перечисляет деньги украинской армии.
18.11.2019

Юрий Поляков в Библио-Глобусе

Встреча с писателем состоится в книжном магазине 19 ноября.

Все новости

Книга недели
Самый объёмный за всю историю

Самый объёмный за всю историю

Вышел самый объёмный за всю историю выпуск «Дня поэзии»
Колумнисты ЛГ
Евстафьев Дмитрий

Чего хочет народ

Публикация результатов соцопроса Левада-Центра и Фонда Карнеги взбудоражила обще...

Крашенинникова Вероника

Фигура умолчания

Прошёл День народного единства. Празднику 15 лет, а народной любви и признания о...

Неменский Олег

Маша от Зеленского

Развод сил на пробных участках в Донбассе – это своего рода военный балет, никак...

Крашенинникова Вероника

Что видят, то и бредят

Если посредством сцены распространять нравствен­ный упадок, жестокость и насилие...

Макаров Анатолий

Ботинки и воронки

Наши телеведущие не смотрятся как нуждающие­ся.