САЙТ ФУНКЦИОНИРУЕТ ПРИ ФИНАНСОВОЙ ПОДДЕРЖКЕ ФЕДЕРАЛЬНОГО АГЕНТСТВА ПО ПЕЧАТИ И МАССОВЫМ КОММУНИКАЦИЯМ.

Зрелые не по годам

11.12.2019
Зрелые не по годам Новые литературные имена объявили на премии «Русские рифмы», «Русское слово».

От перекрестка к перекрестку

04.12.2019
От  перекрестка к перекрестку Беседа с писателем и музыкантом Софией ЭЗЗИАТИ.

Под знаком Дельвига

27.11.2019
Под знаком Дельвига Положение о Всероссийском открытом конкурсе на соискание премии «За верность Слову и Отечеству» имени Антона Дельвига.

«Наверно, вы правы – тот мир невозможен…»

16.12.2019
«Наверно, вы правы – тот мир невозможен…» Поэты Грузии в гостях у «Литературной газеты». Публикуем стихи участников молодежного лито «Молот О.К.» и «Ассоциации литераторов – АБГ».

Позывной: Москвич (часть четвертая)

13.12.2019
Позывной: Москвич (часть четвертая) Продолжаем публиковать фрагменты записок русского добровольца – московского предпринимателя, отправившегося летом 2014 года на войну в Донбасс.

«Как невозможно быть...»

09.12.2019
«Как невозможно быть...» Евгений В. ХАРИТОНОВЪ долгие годы остается верен себе. Стиль его узнаваем, но порой сложен для восприятия неподготовленного читателя.

Мастер-класс главреда "Литгазеты" Максима Замшева на Пушкинфесте

Смотреть все...

Мифологические хроники метафизической войны

15.12.2019
Мифологические хроники метафизической войны Владимир МОЖЕГОВ разбирает новую книгу Максима ШМЫРЕВА «Гавань».

Неизвестный Летов

10.12.2019
Неизвестный Летов О выставке в Омске «Все идет по плану» (и не только о ней) рассказывает Елена МАЧУЛЬСКАЯ.

«Визитная карточка» Сан-Франциско

07.12.2019
«Визитная карточка» Сан-Франциско О новаторском методе российско-американского художника Владимира ВИТКОВСКОГО рассказывает Ирина ТОСУНЯН.
  1. Какой Ваш любимый праздник?

Не ждите от пожилых людей новых решений!

14.12.2019
Не ждите от пожилых людей новых решений! Немолодые руководители обычно застревают в прошлом, полагает Николай ТРАВКИН.

Встречи на белорусской земле

11.12.2019
Встречи на белорусской земле К 20-летию Договора о создании Союзного государства. О визите российских военачальников, общественных деятелей, писателей в Белоруссию.

«Неправильный» возраст

08.12.2019
«Неправильный» возраст Почему «предпенсионники» остаются самой уязвимой группой? Размышления Григория САРКИСОВА.

Чертополох. Заметки о жизни и литературе - Сообщения с тегом "стихи"

  • Архив

    «   Декабрь 2019   »
    Пн Вт Ср Чт Пт Сб Вс
                1
    2 3 4 5 6 7 8
    9 10 11 12 13 14 15
    16 17 18 19 20 21 22
    23 24 25 26 27 28 29
    30 31          

Не убудет дарованье Божье. (О поэзии Нины Карташовой)


Нина Васильевна Карташова – последняя аристократка русской поэзии, аристократка не только по духу, но и по происхождению, что придаёт её стихам особое чувство ответственности за свой народ, свойственное истинной национальной элите.

Помню, как читала она стихи в Славянском центре - вижу зал с высокими стрельчатыми окнами, портрет последнего императора и поэтессу, одетую в эффектное платье придворной дамы, словно героиня исторического фильма. Её жесты величественны, осанка горда, голос звучен. С жаром пророчицы она взывает к народу: «Держитесь, братья! Это лишь начало./А смерти нет. Не бойтесь умереть./Торжественная солнечная медь/Седьмой трубы Архангела звучала:/Держитесь, братья, это лишь начало».

Её поэзия осознанно традиционна, выверена в соответствии с давними канонами русской лирики. Замечу, что это же лишает большинство поэтов патриотического направления индивидуального стиля, разве что сами они пишут так живо и страстно, что не замечаешь отсутствия личных творческих находок, захваченный бурей эмоций. А Нина Васильевна вкладывает душу в свои строки: «В штатском шатаясь, в позоре и сраме./Вечная память златым эполетам!/Не были русские люди рабами./Вы, офицеры, забыли об этом.../Власть и начальство. Все так. Но вы сами/трубные марши в гитарах растлили./Не были русские люди рабами./Даже советские русскими были...».

Любовь к Родине является импульсом, направляющим развитие её сюжетов. Живые яркие образы, убедительные мысли находят отклик у читателя.

В стихах Нины Карташовой тесно взаимосвязано национальное и личное. Она сторонница патриархальных устоев, строгой нравственности, вековых испытанных взглядов на иерархию власти, где, как писала Марина Цветаева, «Царь - народу, царю - народ» . Дисгармония в государстве остро осознаётся ею и восстанавливается хотя бы в яростно-возмущённых стихах: « Нас мало осталось, но с нами Господь!/Пусть мы обнищали, худы и убоги,/Но в этом и сила – врага побороть./Кровавое войско убелится нами,/Державу и скипетр подымет страна!/И русская слава, и русское знамя/Наденут, как прежде, кресты-ордена!»

Тема царя и царской власти одна из важнейших для поэтессы. Монархия – фундамент государства. Власть Божия и власть царская – вертикаль, ось мира. Святые подвижники и просто верующие люди – основа общества. С чувством чести и долга поэтесса рассуждает об этом, дискутирует с оппонентами, взывает к единомышленникам. Архаические слои народного сознания хранят формулу истинной власти, освящённой свыше, и Нина Васильевна пишет, ориентируясь на эту формулу. Квинтэссенцией её поэзии являются строки, которые ставит эпиграфом к своим выступлениям: «Моя поэзия - судьба, а не профессия./Моя религия - Христос, не чужебесие./Мое Отечество - святая Русь державная./Все остальное для меня - не главное».

Её гражданской лирике чужда позиция страха, неуверенности, обречённости. Не чувствуется одиночества, потому что она ощущает себя в гуще народа, всегда ведёт диалог с союзником или оппонентом: «Мне есть что тратить, чтобы вам копить./И как только меня не назовете!/Все купите? - Меня вам не купить./Возьмете силой? - Душу не возьмете./Ничтожны вы, и злато, и булат./Дерзаю быть и нищей, и свободной./В России - русской и единородной,/Кому за простоту дается клад».

...Порой стихи Нины Васильевны осознанно назидательны, она строго советует жить так, как кажется правильным именно ей. Но источник этой назидательности – боль за народ. «Ты воин в Поле безоружный,/Народ свой бедный не злословь…», «Помогите тому, кто слабее…», «Люби своих – и обессилеет враг!» Характерные черты её творчества – уверенность в себе и нации, надежда на действенность слова – обличающего, призывающего. Это мироощущение человека, который убеждён, что творит судьбу страны. Несомненно, оно дано поэтессе как наследие предков: «Над верой вершили расправу,/Громили народов оплот./В двадцатых, тридцатых кровавых/Умучен был древний мой род./Дед в доблестной русской отваге/России был верен, Царю./До гроба был верен Присяге -/Во славу казнен Октябрю…»

Дворянство России изначально формировалось из тех, кто защищал и крепил её мощь, вёл к победам. Это не новомодная псевдоэлита аферистов-олигархов и лицемеров-политиков, которая «ест с герба на блюде» . Ответственность истинной аристократии за свой народ и государство осталось у немногих, оно в крови, а не на банковском счёте. К тем же, кто, кичась происхождением, заигрывает с врагами Отечества, Нина Васильевна обращается так: «…Да, господа, Империи не стало./Теперь не запретишь красиво жить./Как много спеси, только чести мало./Дворянство надо снова заслужить». Своей поэзией Нина Карташова подтверждает своё дворянство и древнюю славу рода. Но не менее дороги ей и предки по другой – материнской линии, простонародной: «Не откажусь от бабушки-крестьянки,/Не постыжусь посконной и сермяжной -/Горжусь красой иконной, непродажной,/Прямой в словах, поступках и осанке./За веру и за верность отсидевшей,/Не постаревшей - только поседевшей./Мне от нее неленостные руки,/Терпение на горе да муки./Не отрекусь от бабушки-княгини,/Благую честь у Господа избравшей,/В ней не было ни спеси, ни гордыни,/Был Свет, в грязи и ссылках просиявший./В миру, в семье носила тайный постриг…».

Личная нравственная позиция Нины Васильевны достойна уважения, тем более, что она никогда не противоречит себе. Таким видит поэтесса характер настоящей русской женщины: «Я нищая, но я не побирушка./Пред храмом встать с протянутой рукой?/Да никогда! По мне уж голод лучше/И лучше - со святыми упокой…/Прочь заберите деньги и футляры,/Прочь, битые, с набитою мошной!/Какие бары!? Те же комиссары!/Не вам носить мой черный шлейф за мной».

В наши дни для русской гражданской лирики характерен интерес к апокалиптике. Предощущение последних времён порождено крушением сильной государственности, социальными проблемами, сломом моральных норм. Там, где неверующий видит промахи реформаторов, верующий усматривает новый этап приближения к Божьему Суду.

«Церковь Православная, рыдай!/Что с твоим народом сотворили?/Вольным воля, а спасенным рай?/Только не спасли нас, погубили./Только воли не было и нет./Кровь царя на всех. И оправданье/всероссийских и вселенских бед./Нет причастия без покаянья».

Рассматриваемые в таком ключе правители кажутся носителями инфернального зла, глобализация ведёт к власти Антихриста, русский народ – последняя надежда человечества, удерживает мир на краю бездны.

Нина Васильевна говорит: «Даже наши лучшие православные христианские качества враги Божии и враги России стараются приспособить к себе. Нас, рабов Божиих, они хотят превратить в рабов для себя: “Смиряйтесь, терпите!”. Но, дорогие мои, смиряться мы должны перед Богом; перед врагами смиряться - сугубый грех. Любить их можно, но смиряться, позволять им делать бесчинства - это грех. Наступили те времена, когда компромиссы уже неприемлемы, уже нельзя ладить. Середины между злом и добром не может быть».

Но поэтесса смотрит в будущее с надеждой и отвагой, хотя кому как не ей, находящейся в центре русской оппозиции, знать о слабости окружающих и ненадёжности лидеров. Как говорил некий старец: «Бог отнимет всех вождей, чтобы только на него взирали русские люди».

«Ля рюс хотите? Вот вам балалайка, Фольклор.../Но править вами будем мы!" -/И торжествует мировая шайка,/И в патриотах ходят слуги тьмы»;

«Вождя не вижу в русском стане./Терпение и бесплатный труд./С двойным гражданством россияне/За экстремизм меня сметут./Но все же я смиренным слогом/Напомню русским об одном:/Смиряться надо перед Богом,/Но не смиряться перед злом!»

Её философия преисполнена святым чаянием спасения Отечества и спасения души, что взаимосвязано.

О любви Нина Васильевна рассуждает не одержимо-страстно, а со спокойным достоинством аристократки, умеющей взвешивать слова, ожидающей от своего избранника рыцарственности и понимания своих чувств. Это монолог требовательный, но требует она только, чтобы мужчина соответствовал своему предназначению – быть защитником, созидателем. Не согласна размениваться на тех, кто не равен ей по вере и преданности Родине. Желает видеть вокруг героев. Взывает к ним словно воплощение вечной женственности: «Ты говоришь: "Прощай, Славянка!" - /Прощаю. И благословлю:/Воюй! Горда твоя осанка/И взгляд, который я люблю!/Воюй. Мечом, крестом и словом./Не медли, ангел ждет, трубя./Ты не один в строю Христовом. -/"Иду, Славянка! За тебя!»

В её любовной лирике сталкиваются и взаимодействуют характеры сильные и благородные. Верность неколебима, супружество свято, а драма безответного чувства высока, как в давние времена: «Умен и одинок, и зол,/Ты насмерть с этой жизнью бился./Не я, а ты меня нашел,/Не я, а ты в меня влюбился.../И ум считается с душой -/Жизнь обрела успокоенье,/И миром завершился бой/С самим собою, во спасенье./На поле боя бытия/Белеют спелые колосья./А то, что не с тобою я,/Тем лучше. Выше дух возносит».

Я цитирую многие тексты не полностью, но думаю, и несколько строк могут передать суть. Вот необычный сюжет – мужчина защищает не просто свою женщину, а женщину-поэта: «Как дуэль? Неужели в наш век/Есть мужчины? Есть слово чести?/Черной речки кровавый снег/Убелился от этой вести.../Год прошел. Я спросить могу?/Пуля вынута - шрам, как мета./Почему не стрелял по врагу?-/«Чтоб читал он и чтил Поэта!»

Её тексты богаты мудростью, порождённой крепкой верой и правильным пониманием мира: « Не бойся старости - оттуда ближе Бог!», «От слабости твоя жестокость воли, Ведь сильные всегда великодушны», «Что тело без души? Холодный труп./А что душа без тела? Божья тайна», «И весь свой дар мы даром отдаем -/И не убудет дарованье Божье». «Не труд, а только наслажденье, Любовь и нежность ко всему - Вот что такое вдохновенье, И все ответствует ему!», «Не победить врага в бою земном,/Когда слабеем мы в бою духовном»,«Многобожие - суть безбожие,/Многовластие - суть безвластие», «Спасай Отечество - спасешь себя».

А вот это прелестное стихотворение я воспринимаю как автопортрет поэтессы и в то же время собирательный образ своей соплеменницы: «Приподнятый славянский нос,/И детский рот неискушенный,/И легкость русая волос, И лоб от мира отрешенный./Но шеи гордость и изгиб,/Плечей покатая картинность -/Не девственный, а женский тип./Но все-таки и в нем невинность./И взгляд души не подведен/Тенями красок и страстями,/Он чистотою огражден,/Как будто осенен крестами».

Но эта милая хрупкая хранительница очага и молитвенница не отворачивается от действительности, а встречает её прямым уверенным взором. Несмотря на объективное видение происходящего в России, Нина Карташова оптимистична. Она автор множества светлых стихотворений, которые передают настроение надежды, радости, единства с родной природой и горним миром, отражённым в ней, как в зеркале: «Этот запах снегов, запах хвойных лесов/И безгрешность смиренной природы./ Эти тихие звуки ее голосов,/Ход небесных, сияющих ровно часов,/Отмеряющих в вечности годы./Мир мой прост и спокоен, и благословлен./Все, что Бог подает - все во благо./Вот и ты примирен, вот и ты исцелен,/Слезы в радость - целебная влага».  

Силы можно черпать как в ненависти, так и в любви. Для Нины Карташовой ближе второе, как для глубоко религиозного человека. Поэтесса способна и в тумане уныния, окутывающем сегодняшнюю Россию, рассмотреть искры лучших чувств:

« Нет! Не могу отречься и предать/Вот этот мир, пусть тленный, но прекрасный,/Поверженный во зло и тем несчастный,/Но все-таки способный снова встать./Дано любить улыбки и цветы,/Весенний гром, пречистый воздух зимний/Любовью самой чистой и взаимной!/Дано живое чувство красоты...».

Она воспринимает жизнь не как драму, а как дар, за который должно благодарить Творца, потому что, несмотря ни на что, на земле всегда останутся и любовь, и верность, и справедливость, и отвага. Сделать правильный выбор должны мы сами. Посему «На эту страницу цветок заложи,/И лучшему, ближнему так и скажи:/Во имя добра удалимся от зла…». Звучит по-библейски просто.  

В защиту шансона. (Комментарий к законопроекту).

Депутаты Госдумы от КПРФ внесли закон о сокращении доли иностранной музыки на радио и телевидении до 25%. Кто-то назвал это предложение маразматическим. Кто-то одобрил, но скептически поинтересовался: а чем, собственно, будут заменять иностранную музыку?
Надо сказать, что я всю жизнь, независимо от политических взглядов, питаю отвращение к английскому языку, на котором исполняется большинство песен зарубежной эстрады. Поэтому законопроект как радиослушатель поддерживаю. Для меня важен, прежде всего, текст - качественный, русский.
Да, отечественная поп-музыка – явление низкопробное. Никто не контролирует художественный уровень текстов, и порой я с раздражением замечаю корявую рифму или полное её отсутствие – профессионализм доморощенных песенников, продающих свои поделки «звёздам» - крайне низок. Поэтому нельзя не согласиться с критикой в адрес попсы.
Но шансон, который на самом деле не только песни про гоп-стоп, сможет заполнить эфир. Публицисты-патриоты традиционно пеняют шансону тюремной тематикой, тогда как в его активе песни на все темы – и о любви, и о политике, и о войне, и о казачестве, которые  я особенно люблю.
Поп-певцы исполняют песни на чужие тексты и под чужую музыку. Поэтому их творческий век зачастую недолог. Сколько ансамблей-однодневок и фальшивых кумиров Россия забыла без сожаления. А сколькие держатся только благодаря связям и деньгам…
Но шансонье, как правило, сочиняют и музыку и стихи самостоятельно, выстраивают собственный мир, создают свой стиль, это, по сути, поющие поэты, которым есть что сказать публике.
Шансон отражает реальную жизнь, не сглаживая её противоречий, не скрывая трудностей, и людям нравится то, что созвучно их переживаниям. Авторская песня приняла на себя миссию умолкнувшего русского рока – говорить правду.

«Не надо даже счастья...». О поэзии Бориса Рыжего.

Удивительно, что стихи Бориса Рыжего, столь естественные и безыскусные, сразу
смогли завоевать мир большой литературы. Божественная ясность — в этом сила
таланта, который бывает принят всеми, независимо от мировоззрений.
Успех Бориса нельзя объяснить ни новизной, ни оригинальностью: «Я прост, как три рубля».
Обаяние его поэзии складывается из мыслей и образов малозначительных, но
усиливающих друг друга в общей композиции. Хрупкая гармония царит в мире грубого
тусклого города и наивных чувств: «Клочок земли под синим небом // Неприторный и
чистый воздух. // И на губах, как крошки хлеба, // глаза небес: огни и звёзды.
// Прижмусь спиной к стене сарая. // Ни звука праздного, ни тени. // Земля — она
всегда родная, // чем меньше значишь, тем роднее». Куда же проще, что же проще,
а отзывается в душе.
Вековая беспричинная печаль, которая порой мучает нашего соотечественника,
толкая то ли спасти мир, то ли уйти в скит, то ли в запой, то ли умереть от
любви — счастливой ли несчастной — всё равно, озвучена им с пронзительной
ясностью и силой. И не осмыслена, не расшифрована, потому что Россию всё равно
не понять, а просто выплакана с нежностью к серым городам в фабричном дыму, к
обычным людям, к природе — чаще осенней, предвещающей стальную зиму. «Мне дал
Господь не розовое море, // не силы, чтоб с врагами поквитаться — // возможность
плакать от чужого горя, // любя, чужому счастью улыбаться».
Но там, где другой поэт проецирует свою печаль на всю страну, на общество, Рыжий
не прикрывается этими понятиями, говорит именно о себе и конкретных знакомых.
Примитивно, как в дворовой песне, но вдруг одна-две строки превращают текст в
шедевр.
Он говорит языком эмоций и ощущений, а не логических рассуждений. Мне поэзия
Рыжего напоминает ахматовскую, где что-то значит и «я на правую руку надела
перчатку с левой руки». Фрагменты впечатлений, удачно озвученные. История
обычного человека, рассказанная гением.
Он как будто понял и романтизировал своих сверстников из 90-х, расстреливавших
друг друга на бандитских разборках, без презрения став с ними в один ряд —
«земная шваль — бандиты и поэты». Думаю, потому что и выбора у него не
оставалось — это были друзья детства. Его стихи не лишены подростковой бравады,
вызова, но не кому-то старше, а кому-то благоразумнее, приземлённее,
расчётливее. Замечали вы, как лихо порой, хвастливо рассказывают знакомые о
количестве выпитого? И такое есть в стихах Рыжего. «Это пьяный Рыжий Борька,
первый в городе поэт». Думаю, и с Рубцовым Рыжего уже сравнивали: «...буду я и
каменный навеселе».
Его урбанистические пейзажи наивны, словно картины провинциального художника,
который не видел ничего красивее и может рисовать только это, но вкладывает душу
в свои работы. «…чтобы лес и река // в сентябре начинали грустить // для меня
дурака. // чтоб летели кругом облака. // Я о чём? Да о том: // облака для меня
дурака. // А ещё, а потом, // чтобы лес золотой, голубой // блеск реки и небес.
// Не прохладно проститься с собой // чтоб — в слезах, а не без».
В поэзии Бориса города столько же, сколько кладбища, а свиданий столько же,
сколько похорон. Две главных темы — любовь и смерть. Причём смерть,
рассматриваемая во всём мрачном антураже, зачастую соотносится с любовью — с
тем, что значил умерший для близких и что будет значить для них сам автор, когда
придёт неизбежное. Будут ли о нём скорбеть, будет ли он стоить сожалений и
искренних слов над могилой? «На чьих-нибудь чужих похоронах // какого-нибудь
хмурого коллеги // почувствовать невыразимый страх, // не зная, что сказать о
человеке...».
Рыжий постоянно «примеряет» на себя смерть, прокручивает варианты её: случайное
убийство, самоубийство, мирный уход в старости. Глядя на манекен в витрине,
девятнадцатилетний замечает спутнице: «Ты запомни его костюм, // я хочу умереть
в таком».
Он воспринимает смерть спокойно не оттого, что силён духом и готовит себя к ней
как самурай по совету «Хагакурэ». Это смирение человека, который знает —  будет
рано и страшно — без воли, без протеста, абсолютный фатализм. Молод для такой
мудрости с неотступной памятью о неизбежном уходе. И все в жизни случается на
фоне этой памяти — памятника в ограде, окружённой осинами. Небытие вписывается в
действительность инфернальным сквознячком, падением листьев и звёзд, эхом
траурных маршей, осознанием сиюминутности бытия. «...Пойду, чтобы в лицо так
давно // с предстмертною разлукою сроднился, // что все равно...».
Готовность отдать душу пронизывает всё в поэзии Рыжего — события, пейзаж. А
город более «смертелен», чем провинция, ибо живая природа здесь сдавлена
асфальтом и бетоном, окутана смогом. Поэзия ментального тупика среди ободранных
домов и облетевших деревьев, откуда можно уйти только вверх — по смерти. Все
промахи и преступления в тупике может оправдать только любовь.
Он часто пишет о том, как приходит к могилам друзей — каждому отдельное
стихотворение. Явление «готической» культуры на русской почве, танатофилия —
увлечение символикой смерти. На самом деле эсхатология в творчестве Рыжего имеет
тот же источник, что и мрачные депрессивные творения некоторых отечественных
классиков, где «маленькие» люди маются в беспросветности глухомани или трущоб —
российская действительность. Порой появляется человек, превращающий это отчаяние
в строки, картины, мелодии. «Попрощаться бы с кем-нибудь, что ли, // да уйти
безразлично куда // с чувством собственной боли. // Вытирая ладонью со лба //
капли влаги холодной. // Да с котомкой, да с палкой. Вот так, // как идут по
России голодной // тени странных бродяг».
В стихах Рыжего силён фатализм задворок, провинции, где знают — лучше не станет,
но может быть хуже. Впрочем, это не зависит от нас. Только откуда-то свыше — от
власти ли, от Бога… Что же остаётся — водка, случайная драка, любовь. А
настоящего счастья нет и неизвестно, в чём оно заключается. И как писал Георгий
Иванов «никто нам не поможет // и не надо помогать».
Я уеду в какой-нибудь северный город,
закурю папиросу, на корточки сев,
буду ласковым другом случайно проколот,
надо мною расплачется он, протрезвев.
Знаю я на Руси невесёлое место,
где весёлые люди живут просто так,
попадать туда страшно, уехать — бесчестно,
спирт хлебать для души и молиться во мрак.
Там такие в тайге замурованы реки,
там такой открывается утром простор,
ходят местные бабы, и беглые зэки
в третью степень возводят любой кругозор.
Ты меня отпусти, я живу еле-еле,
я ничей навсегда, иудей, психопат:
нету чёрного горя, и чёрные ели
мне надёжное чёрное горе сулят.
Лирический герой Рыжего свободен от какого-либо предназначения, цели, он как
цоевский «Бездельник», человек лишний, но не озлобленный, болтающийся по белому
свету в беспричинной печали. Внутренний смысл его стихов вполне
обывательски-общечеловеческий, ведь не считать же серьёзным протестом против
обыденности периодические уходы в хмельной дурман. Протестующий что-то
предлагает, но Рыжий не предлагает ничего. Это поэзия созерцания, не
претендующая на особую философию. Она построена на капризном перебое эмоций, на
интуиции, на случайных порывах.
«Повторяю: добрее // я с годами и смерти боюсь. // Я пройду по аллее // до
конца, а потом оглянусь. // Пусть осины, берёзы, // это небо и этот закат //
расплывутся сквозь слёзы // и уже не сплывутся назад».
Нет надежды на прозрение, просветление, преодоление. Находится и оправдание
этому:
«Зеленый змий мне преградил дорогу // к таким непоборимым высотам, // что я
твержу порою: слава богу, // что я не там...».
Не в силах преодолеть ощущение смертности он попытался полюбить его, сродниться
с ним. Рыжий смотрит на жизнь не как на осуществление надежд, а как на умирание.
«Похоронная музыка/на холодном ветру./Прижимается муза ко // мне: я тоже умру.
// Духовые, ударные // в плане вечного сна. // О мои безударные // “о”, ударные
“а”. // Отрешенность водителя, // землекопа возня. // Не хотите, хотите ли, // и
меня, и меня/до отверстия в глобусе // повезут на убой // в этом желтом автобусе
// с полосой голубой».
Я читала статьи, посвящённые последним предсмертным стихам русских классиков. А
у Рыжего всё творчество — предсмертно, всё у последнего края. Вот поэтому «не
надо даже счастья», раз счастье так хрупко, ненадёжно перед лицом Вечности,
которая всё расточит в пустоте.
У меня нет любимых поэтов, есть любимые стихи. В творчестве Рыжего тоже отмечаю
такой текст, квинтэссенцию депрессии, когда все отбрасываешь, непонятно почему,
даже руку помощи. А вот почему — в этом свобода, в этом гордыня, когда унижает
сочувствие и понимание. И сгинуть — красиво. Бессмысленный вызов романтика.
Иррациональный героизм изгоя. «Некоторые жизни созданы для того, чтобы их
прос.али…» — грубо заявляет Чарльз Буковски, для которого «лучшие зачастую
кончают самоубийством // просто, чтобы свалить // а те, кто остался // так и не
могут понять // почему кто-то // вообще хочет // уйти // от // них».
Ничего не надо, даже счастья
быть любимым, не
надо даже тёплого участья,
яблони в окне.
Ни печали женской, ни печали,
горечи, стыда.
Рожей — в грязь, и чтоб не поднимали
больше никогда.
Не вели бухого до кровати.
Вот моя строка:
без меня отчаливайте, хватит —
небо, облака!
Жалуйтесь, читайте и жалейте,
греясь у огня,
вслух читайте, смейтесь, слёзы лейте.
Только без меня.
Ничего действительно не надо,
что ни назови:
ни чужого яблоневого сада,
ни чужой любви,
что тебя поддерживает нежно,
уронить боясь.
Лучше страшно, лучше безнадежно,
лучше рылом в грязь.
И ещё сильное впечатление на меня оказал этот образ:
«Не гляди на меня виновато, // я сейчас докурю и усну — // полусгнившую изгородь
ада // по-мальчишески перемахну».
Представился мне сад-ад, где вечная поздняя осень, и на чёрных ветвях дрожат
несколько жёлтых листьев. Из тёмной глубины пахнет влажной земляной прелью, и
туда, перемахнув покосившийся трухлявый забор, уходит молодой поэт. Сад —
противоположность цветущему яркому раю.
Восприятие реальности поэтом столь беспросветно, что любое иное измерение
занимательнее. Несмотря на картины простого грубого быта, иногда возникает
впечатление ненастоящести окружающего, потому что читатель вслед за поэтом
чувствует: где-то есть действительно настоящее, вечное — в яблоневом саду рая и
за полусгнившей изгородью ада. Но не на земле, где всё до ужаса минутно,
ускользающе.
«…Воду ржавую хлещешь из крана, // и не спится, и бродишь всю ночь // коридором
больничным при свете // синем-синем, глядишь за окно. // Как же мало ты прожил
на свете, // неужели тебе всё равно?» Этот мотив — всё равно, ничего не надо,
оставьте в покое — повторяется в стихах Бориса и, наконец, утверждается его
смертью — действительно, чем дорожить, если всё так временно и хрупко.
Самоубийство — отречение от мира наоборот — не для Бога, а для другой силы.
Заметьте, известные поэты дореволюционной поры при всех депрессивных мотивах
творчества редко завершали жизнь суицидом, объяснение просто — религия
запрещает. Губя тело, страшились погубить душу. Постреволюционных поэтов это не
пугает. Мы можем рассуждать о высшем измерении, но на самом деле полагаем:
умереть — это как выключить свет... «Я часто дохожу до храма, // но в помещенье
не вхожу —  // на позолоченного хлама // горы с слезами не гляжу. // В руке, как
свечка, сигарета. // Стою минуту у ворот. // Со мною только небо это // и
полупьяный нищий сброд. // А ты, протягивая руку, // меня, дающего, прости // за
жизнь, за ангелов, за скуку, // благослови и отпусти. // Я не набит деньгами
туго. // Но, уронив платочек в грязь, // ещё подаст моя подруга, // с моей
могилы возвратясь».
Неизвестно, куда привёл бы Бориса его дар. Вряд ли поэт, весь массив текстов
которого проникнут вниманием к переживаниям реальных людей, мог увлечься
отвлечёнными стилистическими экспериментами в ущерб смыслу и сюжету. Им уже был
обозначен основной вектор творческого направления: «Не верю в моду, верю в жизнь
и смерть. //  Мой друг, о чём угодно можно петь //. О чём угодно можно говорить
— // и улыбаться мило и хитрить. //  Взрослею я, и мне с недавних пор //  
необходим серьёзный разговор //. О гордости, о чести, о земле //, где жизнь
проходит, о добре и зле».
В коротких любительских фильмах о Борисе Рыжем, где с ним беседуют, где он
читает стихи на фоне тусклой зимней природы, можно заметить, какой детской
доверчивостью, открытостью, добротой он лучится. Молодость без маски цинизма и
гордыни рано добившегося признания. Мало таких людей...
Особой загадкой для читателей и критиков стали строки «Что убьет тебя, молодой?
Вина. // Но вину свою береги. // Перед кем вина? Перед тем, что жив…». Что это
за вина? В чём причина её? Аналогичную мысль я заметила в другом стихотворении —
«И вроде не было войны»: «А жизнь, что жив, стыдом полна». Значит, настроение
это не случайно, часть философии автора. Объясняет его уход. Почему он умер: не
потому ли, что попытался взять на себя всю печаль этой земли, как берут на суде
чужую вину?



Новости
16.12.2019

Подпишись на «ЛГ» в СПб

Наша газета принимает активное участие во втором Санкт-Петербургском Новогоднем книжном салоне.
16.12.2019

У могилы Пушкина вырубили деревья

Незаконная вырубка может грозить оползнями.
16.12.2019

Супер-Успенский

О детском писателе Эдуарде Успенском снимут документальный фильм.
15.12.2019

Книги – важнейшая тема

Премия шейха Заида и Институт востоковедения РАН поддержат новые российско-арабские проекты.
14.12.2019

Премия Арсеньева наградила победителей

Торжественная церемония прошла в рамках мероприятий «Дней Дальнего Востока в Москве».

Все новости

Книга недели
Другой Фатьянов

Другой Фатьянов

В сборник вошли неизвестные стихотворения Алексея Фатьянова (1919–1950)
Колумнисты ЛГ
Крашенинникова Вероника

Два кулака

Законопроект «О профилактике семейно-бытово­го насилия» стал линией разлома. Но...

Макаров Анатолий

Наследники Смердякова

Интеллигентский скептицизм, непреходящее недовольство начальством, своей страной...

Попов Валерий

Оно

Государство – это прежде всего его престиж, его сла­ва, его таланты. Раньше оно ...

Евстафьев Дмитрий

Тяжёлая ноша многополярности

России, где много и правильно говорили про многополярность, кажется, стоит радо...

Крашенинникова Вероника

Какой век на дворе? XVI или XXI?

Знакомый московский профессор однажды спросил у студентов, как они относятся к о...