В роще смыслов услышанных слов

Максим Замшев

«Верослов» Алексея Прохорова – это книга с очень удачным названием: вера в слова, но здесь же и отсылка к старорусскому слову «месяцеслов», православному церковному календарю, – и сразу, хотим мы этого или нет, но тут пробивается и какое-то растение: то ли вереск, то ли остролист, но мы, как в полусне, видим смутную цветочную отсылку в этом названии.

И когда мы открываем книгу, мы понимаем, что наши ожидания не обманули. Перед нами – рост души нашего современника. Автор ищет своё место в этом огороде русских поэтов, а иногда в диком поле русского слова – и его нервная, живая мысль (а ведь растение живёт и тянется) порой возникает в самых неожиданных местах: иногда как растение-вьюнок начинает самую сложную траекторию, как будто хочет забраться на новую высоту, как будто ищет тот угол зрения, который окажется самым удачным для слова.

мы обсудим зачем тишина

всем поэтам встречающим слово

а пока звуковая волна

пусть исчезнет за паузой снова

Вот она – тема молитвы, верослова, веры на слово, слово доверия. Времена теперь достались поэтам весёлые – в кавычках и без кавычек. С одной стороны, всякое сгущение жизни для поэта – хлеб, а с другой стороны, близость смерти становится инфернальной постоянной и никак не хочет превращаться в переменную величину. Некая мужественная растерянность перед временем становится одним из главных трендов для каждого из нас: «пусть всех опять готовит к катастрофе / очередного человечества закат / я просыпаюсь чтобы выпить кофе / и продолжаю поливать свой сад».

Слово «сад» тут тоже не случайно. Сад, с одной стороны, живёт по своей прихоти, но и по прихоти садовника, автора – с другой. Поэтому Прохоров как будто специально иногда избегает знаков препинания, устраняет их. Это не из фрондёрства: ему нужно, чтобы вера и слово держались на невидимых, но не отменимых неровностях родной речи. Он ищет опоры в словах, так как только вьющееся слово на неровной поверхности смысла (а смысл всегда неровен, неудобен) и живёт. В противном случае это просто дорогие, но похожие одна на другую розы в цветочном магазине: все длинноногие, но как будто наштампованные. В настоящей же жизни только неправильность что-то может тронуть в нашей душе.

Это очень важный момент. Несмотря на сгущённость текста, его смысловую сложность, метафорический ряд стихотворения не запутывается, но вызывает у нас в ассоциации что-то лиственное, живое, но и сразу «опорное»: нитка, неровность древесины, чужие ветки. Нельзя прожить поэтическую жизнь, не опираясь на чужое чудное слово. Мы все живём отголоском.

в роще смыслов услышанных слов

я иду лишь за нитью диктанта

к изложению я не готов

к сочинению как-то так-то

И ещё – важное: поэт Алексей Прохоров, ведя своё живое, завязанное на смысловом фотосинтезе существование, не скрывает от гипотетического читателя и свою неожиданную беззащитность. Не бывает поэта в броне. Лирический герой текста целен, но он думает, мыслит, живёт, а значит, его можно поранить или что-то в нём оборвать: «жила в дубраве белоствольной/ тянулась к небу от земли / жизнь шла а я ждала безвольно / визит безжалостной судьбы».

Показательно, что Прохоров часто затевает с читателем своего рода филологическую игру. Его тексты как будто растут в некой дымке – нет, не сплошной, но вполне ощутимой. И это дымка диктует, где открывать картинки чётче, а где ретушировать. Сразу надо сказать, что, когда речь идёт о природе чувств, дымка резко разрежается: «и вот когда ты наконец-то в нас поверила / соединились в устье два пустынных берега / и в этой нежности и в этом перешёпоте / нам жалуются души вы же нас утопите».

А бывает, что в текст приходит и что-то более густое, закрывающее нам просмотр: это туман. Тогда читатель на свой страх и риск должен двинуться через этот туман сам, но двинуться смело. И это, конечно, никакой не дежурный импрессионизм – это перевод фокуса, это настройка поэтической оптики.

скажи Шахерезаде заглянуть в четверг

я приготовлю ей своё ризотто

и мой пикантный пряный фейерверк

продлит наш ужин до субботы

а Клеопатре ничего не говори

я загляну к ней сам без извещений

и побеседую с ней о любви

но так как будто я  священник

Переход от Шахерезады к ризотто в этой мыслительной дымке или в более плотном тумане не выглядит резким, а звукопись полностью отвечает смысловой задаче – сопоставить несопоставимое и перемешать образы времён. Из этой смешанности мы услышим потом и граж­данские нотки, и желание осмыслить окружающий людей ужас:

и снова людей сметает

злой ветер войны в сугроб

у стен допотопного рая

безумствует новый потоп

На самом деле, мне кажется, это единственный путь. Ни у нас, ни у Прохорова нет другого выбора: современное состояние поэзии, когда инерция эксперимента давно иссякла, а возвращение к кондовости невозможно, такой метод уже никому не изменить. Этот метод – наша данность. И нам всем придётся пройти между Сциллой модерна и Харибдой излишнего ретроградства. Почему-то кажется, что Прохоров этот путь уже прошёл. Он не оторвался от корней, но в то же время поднялся на новую высоту. Мы же помним этот образ – дикорастущего вьюнка? Вьюнок знает победу высоты, но никогда не забудет о тёмной материнской земле.