Зигфрид фон Бабенберг
Творчество Валерия Лебединского – явление в современной русской поэзии, которое можно определить как интеллектуальный лиризм с топографическим сознанием. Юридическое и историческое образование, отражённое в биографии, формирует каркас его поэтики: скрупулёзное внимание к детали (как следователь или историк) и одновременное стремление вписать эту деталь в широкий контекст культуры, времени, места и памяти.
Валерий Лебединский – поэт мест, но мест наполненных, заряженных культурной и исторической памятью. Его «Феодосийская тоска» или «Родной очаг» (Херсон) – пейзажные зарисовки. Это лирические топосы, где географическая точка («глухие окраины Крыма», «тополиный пух… на пути к Днепру») становится точкой сборки целого эмоционального и исторического состояния («ноет у виска»):
Как отзвук слабый, худосочный,
Слегка подрагивает даль,
Над зимним Крымом, над восточным
Феодосийская печаль.
Она и зрима, и не зрима,
Но только ноет у виска
Печаль глухих окраин Крыма,
Феодосийская тоска.
Тоска – не абстрактное чувство, а «феодосийская», локализованная и конкретная, как болезнь, диагноз которой знает поэт-«врач».
Поэт существует в плотном поле русской и европейской культуры. Он не цитирует, а ведёт беседу-воспоминание. Чехов в «Призвании» предстаёт не монументом, а усталым человеком в разрыве между призваниями – медицинским и писательским. Это взгляд не ученика, а коллеги, понимающего тяжесть долга. В «Романсе» и «В Серебряном веке пиара» – тончайшая работа с поэтич–ской традицией Серебряного века и городского романса, не стилизация, а осмысление живой связи:
В Серебряном веке пиара
Ярка символистская рань,
Там чувства глубинно и яро
Пронзали словесную ткань.
Течения были ветвисты,
Дорога шумна и лиха,
И все мы сейчас символисты,
Взрывая покои стиха.
Ностальгия по рухнувшему укладу, дружбе братских народов предстаёт аналитичной, трезвой. Даже в самых пронзительных стихах о прошлом («И снова к Тбилиси», «Память о Швеции») нет сладкого привкуса:
И снова к Тбилиси,
К болезненной теме,
К отринувшим связи друзьям,
И словно бы ноет
В ослабленном теле
Души окровавленный шрам.
Когда это были
Друг другу мы чужды,
Когда нас разъяла судьба?
Совместные были
Теплели от дружбы,
Одна закаляла борьба.
Это боль от «окровавленного шрама» распавшихся связей.
То же – в стихотворении «Память о Швеции» – «стране холодных чар». Здесь поэт – европеец с русской душой. Цикл «венских» и «стокгольмских» стихов («Венские розы», «Архипелаговое море») показывает автора как космополита старой, доброй закалки. Его Европа – пространство высокой культуры, «очарованных грёз», где даже привокзальный розарий становится частью лиры. И здесь же – чёткое осознание своей инаковости, своего корня.
Стихи Валерия Лебединского – эталонная русская силлаботоника с безупречным дыханием. Рифма точна, но не вычурна; ритм, часто напевный (как в «Романсе»), служит не украшению, а созданию медитативного, думающего состояния. Лексика – чистый, почти ахматовской прозрачности литературный язык, где каждое слово весомо. Метафоры («печаль глухих окраин Крыма») всегда прорастают из конкретной реальности, не улетая в абстракцию.
Валерий Лебединский – поэт срединного пути и большой культуры. Он избегает авангардных крайностей, но его традиционность – не консерватизм, а глубокая укоренённость в почве русской поэтической речи. Его главный предмет – память во всех её формах: историческая, культурная, географическая, личная. Он пишет «карту утрат и обретений» души, которая помнит Феодосию Грина и Айвазовского, Вену роз и Тбилиси дружбы, Чехова-врача и «серебряную» рань символизма.
Его творчество – это тихий, но настойчивый голос, напоминающий, что поэзия – это не игра в слова, а форма познания и упорядочивания мира, где «фантастическое море» рождается из «пера, фантазии, бумаги» и высокой ответственности перед словом. В эпоху «пиара» (как он иронично замечает) такая позиция – не анахронизм, а форма мужества и верности призванию.