Маразмиады

Илья Журбинский

Эвристическая ильиада

Мне восьмой десяток лет,

Я умён, как Архимед.

Только выскочил из ванны,

Как девиц простыл и след.

«Бабы! Эврика!» – кричу.

Голым по полу скачу.

Отвечает санитарка:

«Ща свезу тебя к врачу!»

Маразмиада пушкиноведа

Служенье муз не терпит гонорар,

А если терпит, то не в наше время.

Сейчас у муз другой репертуар –

Уже не пламя, знамя, только – стремя.

Маразмиада литературоведа

Аннушка Каренина масло разлила.

Марзмиада гомероведа

Не сцы, Харибда!

Ильиада авторского плача

Он был герой лирический,

Конечно, символический,

Но апокалипсический

И жил в моём стихе.

А все жалели автора,

Писали комментарии,

Мол, вовсе вы не старые,

Мол, плюнь – и разотри.

Советы те бесценные

Делил бы с Авиценной я:

О пользе воздержания,

О пользе выпивания,

О пользе рисования,

А также – тхэквондо.

Герою я завидую,

Но не подам же виду я,

Всё всматриваюсь в зеркало –

Ищу, не нахожу.

Всеглагольная ильиада об избыточном употреблении поговорок

Мы слишком часто повторяли,

Что «не до жиру»,

И слишком жирными мы стали –

Не по ранжиру.

Мы слишком часто повторяли:

«Глаза боятся»,

И руки делать перестали

И лишь томятся.

Мы слишком часто повторяли:

«Друг познаётся»,

И вот – нас беды обуяли

И враг смеётся.

Мы говорили: «Тише едешь –

Так дальше будешь!» –

А оказалось – всё, чем бредишь,

К концу забудешь.

Децибельная ильиада

Нету шансов у шансона,

Если рыпается рэп,

Если вводит джаз в экстаз,

Рок рокочет обалделый.

Я от этого музона

И оглох весь, и ослеп.

Лучше бы рычал КАМАЗ,

Заглушая децибелы.

Ильиада о листовках

Поэт листовки раздавал,

Но не с призывами к свободе.

Он душу не смущал в народе

И к изменениям не звал.

Реклама куриц – не сонет,

Но прейскурант «Kentucky Chicken».

Среди манхэттенского шика

Листовки раздавал поэт.

Протягивал свои листы

С улыбкою надменно-жалкой,

Подозревая кризис жанра

И гнусный прессинг суеты.

Прохожий машинально брал,

Но чаще, сморщившись брезгливо,

Не соблазняясь перспективой,

Руки дающей избегал.

И бормотал под нос поэт:

«Какое непринятье темы!

Для эмигрантской сверхпоэмы –

Очаровательный сюжет».