Дарья Кузина (Сиротинская)
Аттикус Финч был первым литературным персонажем, в которого я влюбилась. За ним последовали традиционные для девочек «любови» – Атосы, Печорины, Фролло; потом, когда я стала постарше и интерес к роковым интеллектуалам сменился горячей нежностью к чудакам – Паганели и Колдуэллы (был в Апдайковском «Кентавре» такой учитель естествознания, помните?). Но впервые благословенное, волшебное, такое противоестественное и при этом такое человеческое чувство сердечной причастности к чьему-то вымыслу, – а так-то, технически говоря, и вовсе к вымыслу своему собственному! – подарила мне Харпер Ли.
Трудно сказать, что в нём, в этом самом Аттикусе Финче, такого особенного. Со времён «Потерянного рая» человечество привыкло обращать внимание в первую очередь на персонажей «сложных», или, как ещё говорят, «объёмных», то есть таких, в которых много всего понамешано, злого и доброго. Абсолютное же добро редко бывает обаятельным. И тем не менее, когда абсолютное добро обрело воплощение в немолодом и, несмотря на всю свою отвагу, не очень удачливом адвокате из захудалого городка на глубоком американском Юге, усталом и печальном очкарике, который всегда умеет подобрать правильные слова, что в зале суда перед присяжными, что в разговоре с собственными детьми, – тут уж, если говорить начистоту, влюбилась не только я.
Весь мир влюбился в Аттикуса Финча и в доказательство своей любви всё время включает его во всякие рейтинги: величайший положительный герой в истории литературы XX века, в истории кино XX века… Видимо, очень он был нам нужен такой, всеобщий защитник и всеобщий отец, который при всём при этом ходит по земле, пьёт кофе на кухне, то и дело протирает от алабамской пыли свои очки. Наверное, Аттикус получился таким пронзительным персонажем, потому что Харпер Ли «списывала» его с собственного отца, тоже незадачливого «негритянского» адвоката, и списывала с большой любовью. Ей из-за этого не верилось, что голливудский чернобровый красавец Грегори Пек справится с такой ролью. Потом она рассказывала, как приехала на съёмки и, увидев актёра в костюме и очках, даже не узнала его: он словно бы и расплылся как-то, и ссутулился; он был точь-в-точь Аттикус и точь-в-точь её отец, и она даже прослезилась. Всю оставшуюся жизнь они очень дружили, Ли написала о нём очерк. Ну, а об успехе Грегори Пека в этой роли и говорить нечего – это всем известная история: ни один герой-любовник или бравый военный в его исполнении так и не сравнились с Аттикусом, за роль которого Пек получил свой Оскар.
И я вот думаю, что скандал, который разразился в 2015 году в связи с выходом «нового романа» молчавшей 50 лет Харпер Ли – якобы продолжения её знаменитой книги (как оказалось впоследствии, наоборот – первой её редакции), – тоже, в сущности, связан с тем особенным чувством, которое вызывает в нас её герой. За эти 50 лет он слишком накрепко врос в наше мироустройство. Любая новая информация – взрывоопасна, а уж если из новой книги выясняется, что святой Аттикус Финч не такой уж и святой, тут недалеко и до битых витрин в книжных магазинах. За свои самые светлые переживания, даже просто за воспоминания о них человек держится очень цепко.
Но ведь в том числе поэтому ох как трудно поверить, что симпатичная улыбчивая писательница, в 34 года ошеломившая весь мир подлинным шедевром, и в самом деле за последующие без малого 60 лет жизни больше не написала ни одной книги. Ведь это не просто шедевр, а шедевр, порождающий шедевры! «Эталонная», по мнению критиков, экранизация, «эталонный» перевод на русский язык Норы Галь и Раисы Облонской – и т.д. и т.п. Просто невозможно смириться, что на этом и вправду всё. Такой талант, такая долгая жизнь – и ничего?! Стоит ли удивляться, что на липовую «новинку» люди клюнули тут же; ночевали и дневали, осаждая книжные магазины в ожидании тиражей. Книготорговцы потом признавались, что такого ажиотажа не было со времён последней книги о Гарри Поттере. И обратите внимание: в осаде сидели отнюдь не первые читатели «Убить пересмешника», а их внуки!
Четыре года спустя после «летней бури 1960-го» (так потом прозвали время публикации «Пересмешника» и последовавшего за ней оглушительного резонанса) Харпер Ли дала первое своё большое интервью – одно из трёх, данных за всю жизнь, как любят повторять жизнеописатели, подчёркивающие нелюдимый характер писательницы (она сама шутила, что если бы у неё на телефоне стоял автоответчик, он произносил бы единственную фразу: «Ни за что!»). Это программное интервью, из которого уже можно с определённой долей вероятности заключить, что Харпер Ли больше никогда ничего не напишет, хотя сама она и высказывает в нём мечту стать «алабамской Джейн Остин» и в нескольких романах запечатлеть уходящий в небытие мир американского южного городка. К тому времени уже вполне сформировались и «южная готика», и плантационный роман – Харпер Ли же хотела описать другой Юг, не мрачный и таинственный и не ностальгический, а живой, бытовой, несовершенный, но внутренне идеально уравновешенный. Мы на Юге, говорила она, – «устные люди». Сельскохозяйственный регион – ни кино толком, ни танцев, ни театров, поэтому люди развлекают друг друга разговорами. Для ребёнка же, выросшего, как Ли, во времена Великой депрессии, единственным источником развлечения становится собственное воображение. Именно так Харпер Ли объясняла репортёру, почему, на её взгляд, именно американский Юг даёт национальной литературе столько самобытных и сильных авторов. Здесь же, к слову, рекомендует собеседнику обратить внимание на следующий роман Трумена Капоте – своего друга детства, неутомимого фантазёра Дилла из «Пересмешника». Следующий роман Капоте – «Хладнокровное убийство», с которым Ли ему, кстати, помогала, действительно оказался выдающимся и в значительной степени сформировал литературную действительность уже XXI века. Но в 1964 году репортёру была куда интереснее Харпер Ли. И Харпер Ли призналась ему: её проблема в том, что она слишком любит писать. Настолько, что может сутками не выходить из дома. «Вы, наверное, уже думаете, что в моём представлении писательство – это своего рода жречество, и поэтому всех авторов надо на государственные деньги снабдить хлебом и водой и запереть в каком-нибудь монастыре», – смеётся она, но в этих её словах лишь доля шутки.
Во всяком случае, сама она примерно так и поступила: повертелась какое-то время в литературных кругах Нью-Йорка, съездила вместе с Капоте в писательскую экспедицию в Канзас (история с написанием «Хладнокровного убийства» вообще заслуживает отдельного очерка), посетила всевозможные наградные мероприятия в свою честь – и вернулась в родной Монровилл, где на протяжении многих лет сочиняла собственный криминальный полудокументальный роман, но в конце концов бросила его. Просто потому, что не была им довольна. Чрезвычайно серьёзное отношение к качеству текста, бесконечная, поистине монашеская требовательность к самой себе побудившая молодую Харпер Ли в очередном приступе самоуничижения выбросить в окошко на снег раннюю версию рукописи «Пересмешника» (ту самую, которую потом попытались выдать за отдельную книгу; нас всех спасло то, что после этого Ли в слезах позвонила своей редакторше и та убедила её выйти из дома и подобрать рукопись), – Харпер Ли зрелую в конце концов подвело к своего рода обету молчания. Если нечего сказать – промолчи. Много ли мы знаем писателей и вообще художников, которые нашли в себе силы исполнить этот нехитрый завет? Так что она сама себе выдумала монастырь – и сама в него удалилась.
Писательская биография Харпер Ли поражает своей двойственностью. С одной стороны, это история безупречного, «подарочного» дебюта, причём подарочного в том числе буквально: Ли, сделав несколько попыток выучиться по примеру отца на юриста, в конце концов уехала в Нью-Йорк и стала секретаршей, мечтая о писательстве, но на творчество времени почти не оставалось, и друзья подарили ей годовой отпуск. Прямо на Рождество, как в сказке. И сказали: вот тебе год свободного времени, напиши то, что тебе хочется. Эта поразительная история в изложении самой писательницы опубликована во втором детском номере журнала «Иностранная литература», №1/2025.
И Харпер Ли написала «Убить пересмешника». Написала нашего с вами Аттикуса. Не в одночасье, не без трудностей, не без разочарований и кардинальных перелицовок текста. В частности, протоверсия, выброшенная в окошко, в центр повествования помещала взрослую героиню и ее отношения с отцом и содержала лишь небольшие отсылки к детству – редакторам понравились именно они, и Ли посоветовали сделать на теме детства упор, и роман был полностью переосмыслен. Как бы то ни было, она закончила и опубликовала книгу – и от обрушившейся на неё славы буквально оторопела. Её непубличность и замкнутость не были позой или кокетством: похвалы критиков, внимание журналистов, восторженные читатели – всё это и в самом деле утомляло и даже пугало её. Сама-то она, мы помним, никогда не была до конца собой довольна и поэтому славословия в собственный адрес принимала чуть ли не с большей болезненностью, чем критику. Такая, на взгляд обычного человека, странноватая реакция на успех – первая «туманность», искажающая историю абсолютного, казалось бы, триумфа. Постепенный разлад в отношениях с Капоте – ещё одна. Говорят, тот не смог примириться с её успехом.
Но самое главное – долгая-долгая жизнь, на протяжении которой тебя постоянно вытаскивают на телепередачи, интервью, всевозможные церемонии – ради того только, чтобы поговорить об истории полувековой давности, о том, какой выдающейся писательницей ты когда-то была. На последнее своё интервью, данное в 1984 году, Ли согласилась только на том условии, что её не будут расспрашивать о «Пересмешнике». А в конце концов – немощная старость в доме для престарелых, где вокруг, потирая руки, вьются чужие люди, думающие, как бы урвать своё, заработать на прославленном имени. Таких книг, как «Пойди, поставь сторожа» – либо старых черновиков, либо компиляции из недописанных отрывков, в наше время выходит немало, чего стоил недавний эпизод с маркесовским «Увидимся в августе». Нам-то всё это, может быть, и небесполезно. Этическую сторону оставим – просто небесполезно с точки зрения истории литературы и понимания природы творчества. А всё-таки жаль, говоря словами Окуджавы, что кумиры нам снятся по-прежнему, и в поисках божественной искры мы не ищем источника в самих себе, а жадно шарим по дальним ящикам письменного стола пожилой женщины, которая уже один раз сотворила волшебство и больше никому ничего не должна.
Может быть, в случае с Харпер Ли мы наблюдаем чудо литературы в чистом виде, беспримесное – и потому такое завораживающее. Городок Мейкомб – вполне себе вселенная, очень скромная – но нам её почему-то достаточно. Не слишком объёмистая книжка в 350 страниц уже почти семьдесят лет всё не кончается и не кончается – вовсе не потому, что в ней что-то такое сверхъестественное написано, а потому, что именно простые вещи, сказанные в ней о любви, жалости и доброте,– только они и бесконечны по-настоящему.
