Отрывки из книги «Прозрачное письмо»

Наталья Харлампьева

Народный поэт Якутии, председатель СП Якутии. Награждена медалью А. Пушкина, кавалер ордена Дружбы. Стихи – на якутском языке, а проза – на русском. Харлампьевой изданы книги о русско- якутских литературных связях и художественная биография народного поэта Якутии Семёна Данилова в серии «ЖЗЛ». В 2026 году книга «Прозрачное письмо», переведённая на русский язык Анжеликой Эверстовой, была отмечена Национальной литературной премией «Слово». Предлагаем читателю отрывки из этой книги.

Отцовская кепка

У отца никогда не было времени баловать меня. Он был простым рабочим человеком и толком отдыхать-то не умел. Всё время был занят трудом. С раннего детства он батрачил у маганских скопцов, тем себя и прокормил. Он был дважды женат, прежде чем встретил мою маму, и обеих он похоронил. Первая умерла при родах, вторая – от болезни, туберкулёза. Детей не осталось. А когда родилась я, отцу уже было сорок пять.

Внешне я очень похожа на отца. Он был высоким, русоволосым, смуглым и светлоглазым. Отец работал ещё в первом маганском колхозе, и у нас до сих пор хранится грамота, которую он получил от артели «Цель бедняка». Кажется, отец был одним из тех, кто водил первый работающий на дровах трактор «Фордзон». До войны колхоз направил его учиться на кузнеца, и во время учёбы он повредил глаз. Сколько себя помню, отец всегда прикрывал свой незрячий глаз тёмной повязкой. Из-за этого деревенские ребята часто дразнили меня… Помню, отец говорил: по поверьям саха, человек, у которого нет предков, имеющих отношение к кузнечному делу, не должен браться за него. Позже я нашла подтверждение его словам: по традиционным верованиям народа саха, человек не может просто так заняться кузнечным делом и пре­успеть в нём – это тонкое мастерство, искусство, которое может постигнуть только тот, в ком изначально заложен дар; тот, чьи предки также были именитыми кузнецами, поскольку это искусство сродни с ремеслом ойунов¹, ведунов сакральных тайн. А мой отец, нарушив священный закон, понёс за свой поступок наказание. Из-за травмы на фронт его не взяли.

Родители вспоминали, что маленькой я часто просыпалась ночью с криками, словно напуганная чем-то. И хорошо спала я только при свете керосиновой лампы. Из-за этого рядом с моей кроватью она всегда горела. Вот всплывает другой обрывок воспоминания: отец несёт меня на спине. Мы поднимаемся в гору. Отец говорит: «Ну-ка, обернись, погляди, не потерялся ли наш бидон?» Это мы везём домой керосин, привязав бидон к салазкам… До сих пор поражаюсь этому – с ребёнком за спиной тащит салазки с бидоном, да ещё и в гору! Удивительный человек! Да ведь и мне было лет пять…

Помню ещё, что отец частенько привозил мне из города игрушки. Когда братик мой был маленьким, мама порой оставляла меня приглядывать за ним, как тогда было принято. И я, сама ещё ребёнок, нехотя нянчилась. Однажды отец принёс мне новенькую маленькую куклу. Какая она была хорошенькая! До неё была у меня и другая, побольше. У той облупился лак на носу и щеках, и отец, вручив маленькую куклу в ручки большой, сказал: «Старшая отморозила себе щёки и нос из-за того, что долго на улице гуляла. Теперь ей придётся сидеть дома с младшей». Я, догадываясь, что отец надо мной шутит, подумала, что большая кукла похожа на меня. Правда, с ноткой сомнения. Пусть нос обморозила, пусть нянчится с маленькой красивой куклой… Сделаем вид, что поверили. Но где-то глубоко внутри я почувствовала укол совести: я, быть может, и не гуляю до тех пор, пока щёк чувствовать не буду, но как же мне хотелось сейчас выйти во двор играть и резвиться, а не сидеть дома с мелким…

Во время эпидемии кори я сильно заболела. Ясно помню, как окна занавесили плотными тканями, а мама пыталась поить меня кислым-кислым морсом… И помню, как теряла сознание, лишь изредка приходя в себя. В какой-то момент я вновь просыпаюсь и вижу, что рядом сидит отец, молчит, гладит меня по голове мозолистой ладонью. Ладони у него крепкие, шероховатые, но кажется, что от его касаний боль становится меньше… Заметив, что я очнулась, он говорит: «Смотри, это тебе», – и протягивает мне зеркальце. Оно маленькое, открывается, как книжка, само зеркало только на одной половине, а снаружи обито кожей. И запах… Такой приятный, необычный, чем же оно пахло? Быть может, кожей? Не знаю точно, но помню, что после того случая я пошла на поправку. Много позже, когда я окончила школу, отец подарил мне великолепное настольное зеркало с тремя створками, которое тогда стоило немалых денег. Трельяж тот был его последним подарком, который и по сей день дорог моему сердцу…

Отец был первым маганским якутом, построившим себе новый дом. Другие соседи жили в старых домах скопцов. В юрте, которую поставила в своё время бабушка, мы жили, пока я не пошла в школу. Юрта была особенной – там были дощатый пол и русская печь. А новый дом отец строил очень долго, несколько лет. Скорее всего, стройматериалов не хватало… Но как ярко я помню радость новоселья! Тогда электричество только-только провели в Маган, и новый дом показался мне таким просторным и светлым… Сейчас лишь догадываюсь о том, какую горечь испытывал отец, не сумев перевезти богатый, добротный родительский дом, и как гордился тем, что смог своими руками возместить эту утрату, построив для нас новый кров…

Несмотря на то что мне уже стукнуло десять, я всё равно упрямо уговаривала отца брать меня с собой в город – торговать на рынке. В то время спиртные напитки не отличались большим разнообразием, но помню, что водку продавали и в маленьких бутылочках, как лекарство. Если случалось так, что у отца были попутчики из Магана, мы возвращались сразу домой, не заезжая к родственникам. Закупали в городе съестное на дорожку и поднимались по узкой маганской дороге в гору…

Однажды с нами ехал дед Байбал². Когда мы поднялись на гору и достаточно отдалились от перевала, решили сделать остановку у «пашни Лазаренкина», на которой росла пшеница. Мы по­­обедали, старики распили свои шкалики, разговорились. В какой-то момент отец сказал мне: «Маме не говори, а то в следующий раз не возьму с собой». Дед Байбал ехал на своей двухколёсной таратайке с мягким сиденьем, а мы с отцом – на телеге. По сегодняшним меркам выпили-то они всего ничего, но тем не менее дальше они поехали заметно навеселе…

По пути в Маган мы приблизились к речке Весна, паводок, речка вышла из берегов, течение стремительное – того гляди и снесёт деревянный мостик, ведущий на тот берег. Дед Байбал на лёгкой таратайке решил переправиться первым. Но конь его отказывался ступить на мост и норовил встать на дыбы. Наша старушка-савраска Намская тоже побаивалась и топталась на месте. Отец и дед Байбал стали бурно обсуждать, что делать, а кони с места не двигались.

Вечерело. Я сидела на телеге, еле сдерживая слёзы и будучи уверенной в том, что ночевать сегодня будем здесь. Пока старики суетились, на том берегу показался вдруг парень на мотовелосипеде – тогда такое было редкостью. Звали его Эдвард. И за таким необычным для маганского якутского парня именем стоит интересная история: какое-то время в Кедюсинском наслеге фельдшером работал ссыльный латыш, который всем новорождённым давал латышские имена. И нет-нет да и встретится в Магане какой-нибудь Раймонд или Марта. Этот Эдвард был одним из тех малышей, окрещённых ссыльным фельдшером.

Эдвард помог нам аккуратно перейти опасный мост. Уже ближе к дому отец заметил моё усталое выражение лица и с сочувствием попросил меня: «Только маме не говори…»

Пару дней я держала эту историю в секрете. Но очень скоро проболталась матери обо всём, на что она ответила: «Больше с папой никуда не поедешь». Однако я всё равно увязывалась в город с отцом, и позже, когда с нами снова были попутчики и шкалики, я больше не пугалась. Да и сравнимы ли те посиделки на перевале со шкаликами с нынешним пьянством?.. Старики просто немножко расслаблялись с устатку…

С возрастом я отдалилась от отца, но заметно сблизилась с мамой. Да и требований отца ко мне со временем становилось только больше. Моё отношение к нему тоже ухудшилось: я выискивала в нём изъяны, недостатки… Непонимание между нами копилось.

В те времена в Магане не проводили ысыах. Маганское отделение совхоза «Якутский» находилось на отшибе, а потому в нашем селе не строили крупных объектов. Несмотря на близость к городу, Маган был развит на уровне какой-нибудь глухомани. В деревне была только начальная школа, в старших и средних классах ребята учились в Мархе либо в Тулагино. Вследствие этого людей моего поколения со средним образованием – раз-два и обчёлся, а тех, кто получил высшее образование, можно и вовсе по пальцам пересчитать. Чтобы лишить наслег будущего, много не нужно: закрыл школу – и всё…

Ысыах чаще проводили в центральной усадьбе совхоза – селе Тулагино. Маганские добирались туда в кузове грузовой машины. В начале шестидесятых праздник был сродни важному деловому собранию. Не помню точно, сколько мне было лет, кажется, тринадцать, когда я поехала на ысыах вместе с отцом.

Мы всей деревенской толпой уселись в кузов грузовика. Все были радостные, воодушевлённые, нарядные, беспрестанно болтали и шутили. Водителем был молодой русский парень. Отец мой тоже принарядился – надел новенькую кепку.

Едем. Прибавили газу – пыль из-под колёс летит столбом, ветер бьёт прямо в лицо. Неожиданно очередной порыв сорвал с головы отца новую кепку – его главную обновку. Поднялась суматоха, пассажиры принялись стучать по крыше кабины, но водитель не затормозил. Я глянула на отца – он весь поник. Редкие волосы топорщились на ветру, незагорелая кожа на лбу ярко белела на солнце… Этот вид вызвал во мне острую жалость. Сердце сжалось, и я поклялась, что никогда больше не расстрою, не осужу и не ослушаюсь отца. Вся любовь к нему, что копилась с младенчества, вдруг расцвела в душе, и сердце моё успокоилось.

Когда мне было лет шесть-семь, я часто с отцом увязывалась на сенокос. Толку от меня было мало, но он всё равно поддавался моим уговорам и неизменно брал меня с собой.

Сено он косил на аласе Ыаргалах, что находился в относительном отдалении от Магана. В одно лето луг, через который мы срезали путь, весь пророс густой высокой травой – иван-чаем. Местами трава была выше меня на голову. Отец шёл чуть поодаль. Порой я теряла его из виду и, испугавшись, принималась громко звать его. Отец неизменно отзывался. Я мчалась на всех парах и бросалась в объятия, готовая вот-вот разрыдаться… Я крепко обнимала его за ногу, а отец говорил: «Ну, ну, не отставай!»

Теперь мне кажется, что он так и ушёл вперёд, затерявшись в высокой розовой траве, за горизонтом, но уже мне никак не окликнуть, не догнать его…

Мы, современные родители, очень не любим показывать своим детям наши слабости. Мы пытаемся казаться несгибаемыми, всесильными, бесстрашными. Но правильно ли это? Я считаю, что ребёнок всегда должен видеть своего родителя настоящим – какие бы трудности ни подносила ему жизнь и до каких бы высот судьба вдруг ни возносила его. Тогда дитя будет дитя, а родитель – родителем. Один учится, другой учит. Своим примером, своими поступками, своей жизнью.

1 Ойун – якутский шаман. ² Байбал – якутизированное имя Павел.

Рай земной – Атамай

Как же мама скучала по малой родине… С какой нежностью и теплотой рассказывала она мне и брату о своём доме: о природе, о людях, о животных, каких не встретишь в маганских окрестностях. Её искренняя печаль для нас с братом музыкой струилась в сказочных названиях аласов: Арангастах – дословно: погост великих предков; Айыы Сатылабыт – земля, по которой прошли боги; Улу-Сысы – Великая Долина… И действительно, то были благородные, прекрасные названия, под стать тем местам.

С одной стороны, мама очень любила свой отчий край. Там она родилась и выросла, вышла замуж, создала семью. Однако её первый муж не вернулся с войны. У них была дочь, которую уже в сознательном возрасте родственники мужа попросили оставить на попечение им, когда мама вышла замуж во второй раз. Аргументировали они это так: «Она – наша кровинка, единственный ребёнок, оставшийся от сына и брата. Пусть растёт с нами, а ты ещё родишь». Поэтому наша сестра Маша – Мария Осиповна – была значительно старше меня и моего брата и держалась несколько отстранённо. Это и неудивительно: она выросла в другой семье. Мне кажется, будучи подростком, она так и не смогла принять второй брак матери… Дети Маши, мамины внуки, были младше нас всего на пару лет. Сейчас они живут в сёлах Бердигестях, Кюёрелях и Магарас.

С другой стороны, желание уехать из родного улуса появилось у мамы не просто так. Её любимые младшие братья – Семён Первый и Семён Второй, которых она вырастила сама, почти заменив им мать, так и не вернулись с войны. А мою маму – женщину, оставшуюся без родственников, причём вдовую, колхоз принуждал с утра до вечера выполнять чёрную работу где-нибудь на дальнем участке. Она рассказывала: «Порой я приходила в березняк, в котором мы с братьями резвились детьми, и рыдала навзрыд». Всю жизнь она с болью и жалостью вспоминала о братьях. Мама не могла смотреть фильмы о войне; если она и попадала в кино, то всегда возвращалась в подавленном, удручённом состоянии. А увиденный по телевизору фильм «Судьба человека», в котором играл Бондарчук, совершенно подорвал её дух. Особенно маму задела за живое сцена, где герой, сбежав из плена, прятался в пшеничном поле, но фашисты с собаками находят его. «Так, наверное, и наших замучили…» – шептала она.

Семья Даниловых – её семья – была большая, дружная, и ожидало бы её только процветание, если б не война. Даже сегодня я «думаю-гадаю», как выражалась мама, насколько по-другому сложилась бы наша жизнь, будь её братья рядом…

Много позже мой уже повзрослевший брат списался с архивом Министерства обороны в Подольске и выяснил, где были похоронены наши дядья. Старший, Семён, погиб в августе 1942 года – в самый тяжёлый период войны – под Москвой. Похоронен он был близ Ржева, в деревне Зубцово. Там на берегу Волги стоит теперь мемориал. Военные захоронения со временем перенесли в братские могилы, разделив павших по годам. Под мраморную плиту с надписью «1942» я высыпала родную землю, которую в маленьком кожаном мешочке дала мне мама… Случилось это летом 1985‑го. Младший, Семён, погиб в 1943 году в Смоленской области, под станцией Дорогобуж. Мы с братом добрались и туда, чтобы установить дяде мемориальную плиту.

Были в памяти матери и такие рассказы, от которых становилось страшно. Не сказала бы, что она была блюстительницей древних традиций или веры саха и приучала нас к ним, но вера эта живёт в моём сердце. Я впитала её с молоком матери, она передалась мне с её кровью, что течёт в моих жилах. С младенчества во мне был заложен фундамент этой веры: я знала, с каким уважением и трепетом нужно относиться к природе, к земле, что взрастила и вскормила меня, к вечному миру, окружающему нас, – и что немаловажно – всегда следить за своими словами, не бросать их на ветер и никогда не говорить лишнего. Всё это я узнала не из книг и не из доктрин, а лишь наблюдая за поступками родителей.

Помню историю, которую рассказывала мама: был у них сосед, старик, причём с очень интересным… талантом. Если его спросить, он совершенно точно предсказывал те беды, что ждут тебя в будущем. Бывало, заболит у него голова, и он ложился ни жив ни мёртв. В такие моменты его надо было оставить одного, иначе для того, кто останется рядом с ним в этот тяжёлый момент, последствия могли быть непредсказуемыми… Был у этого старика родничок, точно у младенца. Оттого и форма головы у него была, как у новорождённого ребёнка, с углублением на макушке. Окружающие очень этому удивлялись и боялись. Бывало и такое, что человек, который по случайности уснёт подле него, вскоре тяжело заболевал, а то и вовсе странным образом погибал…

Однажды зимой в довоенное время, когда мама жила с семьёй на дальнем участке, заболела доярка. Казалось, умом тронулась: не спит совсем, днями и ночами ходит по дому и всё бормочет себе что-то под нос… Нужно было хорошенько прислушаться, чтобы разобрать слова: «Вспыхнул на западе великий пожар, столкнулись звёзды и луна, наполнились реки и озёра кровью бесчисленного множества растерзанных людей… Ушли саха, покинули родные земли, и нет им дороги назад – погибли все на чужой стороне, стали пищей воронам…»

Припадки случались обычно глубокой ночью, когда все остальные в доме спали. Несчастная вскакивала, заливалась слезами и всё бормотала эти страшные слова, металась из одного тёмного угла в другой…

Стоило ей днём остаться одной, как она высыпала на кровать их пожилой соседки по дому принадлежности для шитья и из разнообразных пуговиц да ниток выкладывала что-то, понятное только ей. Когда домашние возвращались, она показывала на своё творение и говорила: «Смотри, Марыя, твой сын письмо с фронта прислал. Прочитай!»

Моей маме она говорила: «За тобой злой дух ходит, что всех твоих детей пожирает. Толстый, сытый…»

Мама, конечно, была в ужасе. Но в один вечер несчастная выхватила вдруг из камелька тлеющее полено, провела им под маминой кроватью и сказала: «А чудище-то отдалилось от тебя!» – и громко захохотала…

Долго она их так мучила. Ни есть, ни спать больше не могли. А тот старик-провидец рядом жил. Под шумок домашние обратились к нему: «Совсем она нас извела, посмотри, что с ней происходит».

На что старик ответил: «Она не лжёт, вы лучше прислушайтесь к ней, – и добавил: – Скоро сама на поправку пойдёт».

И действительно, в одно прекрасное утро женщина проснулась в совершенно здравом уме, будто ничего и не было.

Тем же летом началась война.

<…>

Набегавшись и наигравшись, я возвращалась к себе во двор и валилась – весной в снег, а летом в высокую траву, – и разглядывала подолгу небосвод. Наблюдала за тем, как плывут, сбиваются воедино облака, меняя облик: то на человечков станут похожи, то на домашний скот… Это моё занятие маме совершенно не нравилось, и она настойчиво старалась пресечь мои забавы. Порой в дело шёл и тот самый прутик тальника, что торчал неизменно из балки. Объясняла она этот запрет так: «Не гляди в небо, углядишь то, что человеку видеть не положено!»

<…>

Мир, каким его описывала мама, был наполнен дýхами, которых нельзя было ни в коем случае гневить, иначе придётся дорого заплатить. Любой поступок человека влечёт за собой определённые последствия, за каждую ошибку придётся платить, каждое слово имеет вес, а потому нельзя разбрасываться словами и неосторожными фразами. И болтовня каких-то ветреных мальчишек, несоблюдение неписаных правил охотником или травником в рассказах мамы влекли за собой страшные последствия. Карающей силой всегда выступала Мать-Природа. Мама не пугала нас с братом чудищами-абасы, вместо этого она пугала нас неуёмной, устрашающей силой Матери-Природы. Теперь каждый раз, как стоит мне отправиться куда-то в долгий путь, вспоминаю её слова: «Не гневи духов и громко не болтай!»

Снова вспомнился один мамин рассказ, который оставил во мне неизгладимое впечатление…

Жил когда-то в Атамае великий ойун – шаман. Был он настолько силён, что мог обращаться к духам и высшим силам, не прикасаясь к своему бубну. По одному только желанию мог он пролить дождь на земли своего рода или наслать засуху врагам.

Однажды пропал у одной семьи мешочек с золотыми монетами. Глава рода – тойон – подозрениями и допросами замучил своих слуг. Но кошеля и след простыл, будто и не было его никогда. Не узнал глава рода, кто из слуг его украсть мог, – ни кнутом, ни угрозами своего не добился. От досады обратился он к шаману. Как явился шаман-ойун к нему, сказал глава: «Мне от тебя не надобно камлания. Призови мне душу вора. Он золото, что я копил всю жизнь, украл. У такого подлого человека не стыдно и душу вырвать».

Шаман тяжело воспринял слова главы рода. «Ни я, ни ты не знаем, кто украл монеты. Если я отниму душу живого человека, то прольётся кровь. Мне ни к чему смерти невинных людей, тех, кого ты не подозревал, и грех на душу я брать не стану. Если примешь вину на себя – совершу обряд», – ответил он.

Богатый тойон не прислушался к словам шамана, жажда мести застлала ему глаза, и он согласился взять грех на душу.

Вырезал шаман-ойун из берёсты куклу – подобие человеческое, прошептал над ней свои страшные заклинания, вдохнул в неё силу Илбис-Кыыс¹ и исполнил чёрный обряд – вырвал душу живого человека. Только он пронзил сердце берестяного идола, бормоча под нос роковые слова, как схватился пятилетний сын богатого тойона за сердце и упал замертво… «Я ведь говорил, я предупреждал…» – молвил шаман.

С того момента жизнь тойона пошла под откос: пришло в упадок хозяйство, обеднела семья. Уже после похорон любимого сына нашёлся случайно мешочек с золотом в том месте, где часто играл малыш. В глубокой старости немощный, нищий тойон оставил своим детям лишь один наказ: никогда не просить помощи у удаганок и ойунов…

<…>

О, как мы любили мамины истории… Затерянный путь в горах, ведущий к древнему кладу какого-то богатого тойона; заброшенные мрачные дома, в которых обитают теперь только иччи; ужасные, страшные иччи – духи местности, аласов, водоёмов, поросших жуткими легендами… Всё это существовало в моих детских воспоминаниях в далёком сказочном улусе – родине моей матери – Атамай.

1 Илбис-Кыыс – в якутской мифологии богиня битв.